Впрочем, отмеченное присутствием бывшего слованского государя Юлия становище любопытно было и множеством других презанятных редкостей, добытых еще до того, как бывший слованский государь пристал к ватаге. Расстеленный на мятой траве скатертью, горел малиновой ярью и серебром порядочный кусок бархата, уже испачканный жиром и сажей. Низкий золотой сосуд с широким горлом, который бродяги принимали за котелок, был, скорее всего, плевательницей или урной из дворца. Плевательница (если это не была урна или горшок ночного назначения) носила на себе следы от ударов острым кремнем, грубые надрезы и царапины ножом — надо думать, то были следы неудачной попытки поделить золото, оставленной после того, как стало ясно, что проще разыграть горшок в кости.

Среди прочих достопримечательностей обращала внимание брошенная без призора и уже порванная картина в золоченной раме, которая изображала убийство — полуголая баба, вся в браслетах и драгоценных висюльках, имела, по видимости, намерение прирезать полуголого мужика в чалме, который пристроился вздремнуть на каком-то поставленном среди леса ложе; картина эта немало веселила бродяг. Тут же на скатерти и на траве можно было видеть неясного назначения колокольчик, шитую жемчугом подушку, затейливый подсвечник на три свечи, которые горели все, несмотря на солнечный день, маленькие толстого стекла склянки без содержимого, выпитого или разлитого, — оно и сейчас еще издавало сильный, прилипчивый и тошнотворный по жаре запах. Из прочих столь же необходимых и обязательных в бродячей жизни вещей следовало бы отметить несколько стеклянных шаров неведомого назначения, спицы, табакерку и немалое количество парчовых шлепанцев без задников, но с загнутыми вверх носками — по неудобству таскать вечно спадающие шлепанцы на ногах оборванцы держали их по большей части за поясом.

— Садись, говорю, не отсвечивай, — повторил Шишка с бранью и встряхнул в ладонях игральные кости. — Тебя за версту видно.

Товарищ его, бородатый мужик с намотанной на голове тряпкой, дернул Юлия за штанину и несколько раз причмокнул, изображая, по видимости, цокот копыт:

— Лучники! Фьюить-фьюить — стрела. Вава! Больно! — убедительно махал он руками, объясняясь с глухим, как с ребенком.

Но Юлий не отвечал, прикованный взором к угловатому похожему на монастырь или старинный дворец строению в какой-нибудь версте от зарослей. Сплошная прорезанная понизу высокими, в три человеческих роста, может быть, бойницами стена этой хоромины вдруг среди бела дня вздрогнула, исказившись каменной язвой, и из этой язвы, свища пустила отросток, который обращался на глазах в крытый переход на столбах с толстым резным оголовьем; переход тащился по земле, как змея, все удлиняясь. Поразительно, что разомлевшие на солнце босяки не видели в этом ничего особенно примечательного и ленились подняться, чтобы бросить взгляд на чудо.

— Да сядь ты, твою… сукин сын, всех прищучат! — вскинулся желчный щербатый парень, чей дурной нрав выразительно отмечал сломленный в драке нос. Не довольствуясь словами, Щербатый осмотрелся в поисках камня, не нашел подходящего и прихватил длинную серебряную лопаточку, вроде тех, какие держат в богатых домах, чтобы надевать тугие туфли; метательный снаряд угодил Глухому в спину.

Юлий оглянулся, не растеряв еще того особенного выражения в лице — восторженного, сосредоточенного и настороженного одновременно, — с каким глядят на дела небывалые и чудесные. Право же, он не видел нужды объясняться и снова, беззлобно отмахнувшись, повернулся к дворцу.

Новый удар в спину, на этот раз обломком палки, заставил его кинуть предостерегающий взгляд. В удушливом зное летнего дня назревала драка. И Юлий, потускнев лицом, заколебался, он нарочито мешкал, потому что отлично знал, как опасно проявить малодушие перед беспощадными к слабым босяками. Не чувствуя ни настоящей обиды, ни злости, он должен был выказать и то, и другое хотя бы в той малой степени, которая обеспечила бы ему должное уважение шайки, а значит, прочное место у костра, достойную долю общей добычи и жратвы. Он огрызнулся, с тоской соображая, что драки, пустой и ненужной как всегда, сдается, не избежать.

Потасовка однако не стала еще необходимостью, когда вмешалась женщина, та дебелая, грудастая девка, что шустро шмыгала глазками, ни разу, кажется, не миновав Юлия в своих поисках чего-нибудь эдакого, сладенького и пряного. С дурашливым смехом она вскочила и облепила юношу жаркими, пышными объятиями, от которых тот зашатался, и оба, не без намерения, повалились сквозь пыльный ломкий кустарник в траву — под насмешливый рев босяков. В довершение игры, безусловно необходимой для мира в шайке, девка, не теряя времени, чтобы поправить подол, сверкая белыми ляжками, проворно навалилась на юношу и принялась его целовать с беспричинным визгом, с вознею спутанных ног — с такой нарочитой страстью, что вокруг на все лады засвистели — и ревниво, и возбужденно, и угрожающе.

Юлий почувствовал, что это уж лишнее. Через край. Он не мог вынести животной грубости того, что происходило на глазах разнузданно гогочущих босяков. В бесстыдстве этом было оскорбление совсем других объятий, в бесстыдстве этом было жестокое унижение Золотинки, которое он не мог не чувствовать как свое. Рыхлая, похотливая девка стала ему противна — он вывернулся.

Оттолкнув хватающие руки, широкое потное лицо под покровом спутанных, в мусорной листве волос, Юлий шмыгнул в кусты. Разгоряченная девица пыталась его преследовать, и кто-то ломился за ней, чтобы не упустить потеху или с другими намерениями, но Юлий вовсе не шутил и, уж конечно, не собирался заманивать похотливую дуру в чащу, как она, может быть, вообразила.

— Постой, дурачок! — взывала она сорванным, без дыхания голосом, в котором совсем уж немного оставалось от забавы, скорее злость и обида.

А Юлий, напротив, передвигался крадучись и скоро оказался в полнейшем уединении, различая то там, то здесь шумное дыхание, треск веток и слабеющие призывы.

Он продолжал таиться и после того, как опасность давно уж сошла на нет, двигался легким охотничьим шагом и вот…

Увидел чужого. Который разве не подскочил, неприятно удивленный не меньше Юлия, в руках блеснуло нечто непостижимое… сверкающий призрак, босяк тотчас забросил его за спину, удерживая там и руку.