Золотинка страдала. Неподалеку под дубом, тоскливо, без надежды когда-нибудь обрести хозяина, глядела на праздник жизни бездомная собачка, смирная с виду и худая. Эту-то Жучку и высмотрела наконец Золотинка. Усилив помыслы Эфремоном, она окликнула собаку.

Обездоленная Жучка беспокойно пялилась на вершину дуба, не понимая, кто же хозяин.

Пришлось подрасти в размерах и высунуться из дупла. Жучка завиляла хвостом, а Золотинка без передышки, тотчас же внушила ей мысль о воровстве.

Верно, Жучка и прежде имела понятие о том, как воруют колбасу. Трудность состояла не в том, чтобы втолковать ей замысел, а в том, чтобы отделить колбасу от неразрывно связанных с ней представлений о палке, камнях, о погоне всей улицей, о свисте и улюлюканье. Что делать, Золотинка отдавала себе отчет, что учит нового друга дурному и, сверх того, пуская Жучку по кривой дорожке, обрекает ее на смертельные испытания.

— Колбаса! — негромко проговорила еще Золотинка из дупла, не полагаясь на одни только бессловесные внушения.

Доверчивая (да и сама голодная до одури), Жучка естественно должна была уступить нравственному превосходству человека. Получив отпущение грехов, ободренная и ожившая, она убежала довольно прытко. Оставалось надеяться, что чему-чему, а осторожности учить Жучку не нужно. Да и как могла бы Золотинка внушить собачонке весь запас человеческой хитрости, изворотливости и лукавства? Ладно насчет главного столковались — и то чудо!

А что прикажите делать? Кому довериться, если не Жучке? Буян прислал перышко, извещая о бывшем в столице переполохе, который он правильно связывал с Золотинкой, и спрашивал, что случилось, нужна ли помощь? Еще одно почтовое перышко было заполнено новыми беспокойными вопросами, Буян писал, что и сам собирается спешным порядком в Толпень.

Он не напрасно тревожился, да Золотинка не знала, как ответить, не имея ни чернил, ни бумаги, ни грифеля. Потеряв котомку, она лишилась множества нужных мелочей. Пробовала писать кровью на предплечье, но выходила ерунда, не разберешь ничего и больше двух слов не вместится. Двумя словами, да еще неразборчивыми тут не объяснишься. А чтобы послать за чернилами и бумагой Жучку, то для такой бесполезной жестокости надо совсем лишиться сердца. Ясное дело, что Жучка надорвется, пытаясь усвоить мысленный образ писчебумажной лавки. Это будет уже не чудо, а простое издевательство над собакой.

На том конце майдана, где питейные заведения и постоялый двор, по сумеречному времени ничего уж нельзя было разглядеть, когда послышался вдруг отчаянный гам, крики; с большим куском сала в зубах стремглав промчалась мимо дуба, увлекая за собой погоню, Жучка. Немалое время спустя, когда крикливая брань озверелых мужиков рассеялась по всей пустоши и мужики затерялись во тьме, отыскивая друг друга, Жучка возвратилась к дубу. Стемнело уже настолько, что Золотинка решилась спуститься, чтобы поделить сало с добытчицей и отпустить ее восвояси.

На сале с прожилками мяса дело быстро пошло на лад. Золотинка поздоровела, считай, что в одну ночь, и хотя раны ее являли собой пока что затянутые кожицей дырки, куда можно было вставить кончик мизинца, она задумывалась уже о вылазке.

Сбиваясь со счету дней, Золотинка чуяла, что поневоле теряет время, тогда как события вершат свой подспудный ход и складываются загадочной фигурой, которая предвещает новые коловратности. Притом же невозможно было сказать наперед к добру или к худу стремится рок событий. Золотинка все более склонялась к похожей на прозрение догадке, что движение лет подошло незримому, ничем нарочно не отмеченному рубежу, когда несильный толчок в определенном месте может вызвать обвальные потрясения, которые способны переменить жизнь страны и, затухая в своем распространении, всего мира. Так бывает в жизни великих государств. Приходит время и покой привычных установлений становится обманчивой видимостью, за которой скрывается уже нечто новое, незыблемый порядок сменяется неустойчивым равновесием, на взгляд сторонний и невнимательный мало чем отличным от того же порядка. Мир всколыхнется и, может быть, опять затвердеет в прежних или почти прежних фигурах, если только в известном месте и в известное время не последуют несколько не особенно сильных толчков… толчков почти случайных, непредугаданных и, однако, несущих в себе и смысл, и предопределение. События повернут так или повернут иначе, прямо наоборот, а этот таинственный миг, когда все смешалось и расстроилось, чтобы воспроизвести самое себя или сложиться заново — неизвестно, этот неповторимый миг… он и не повторится. Великая тайна бытия.

Золотинка лежала навзничь, раскинув ноги, а руки заложив за голову. Маленький человечек, такой крошечный, что тесное дупло представлялось ему пещерой, Золотинка обнимала мыслью весь мир… и, обнимая мир, сама росла, пробивая головой облака; в возвышенном просторе крепла и закалялась для свершений ее душа…

— Гляди-ка, братцы!.. Ведь полыхает! Ей-ей, полыхает! Чтоб меня перевернуло и хлопнуло, если не полыхает! Го-орим, братцы! — с диким восторгом заголосил где-то под дубом не совсем трезвый как будто мужичок.

Золотинка очнулась и повела носом, полагая, что пожар где-то под боком.

— Бежим, что ли? — отозвался другой голос.

— Куда ты побежишь, дурень! То ж Попеляны, княжеская усадьба.

Так начался для Золотинки роковой день, когда исполненный честолюбивых замыслов Почтеннейший Кот наложил свою шкодливую лапу на праздничное священнодействие в Попелянах. Не трудно было сообразить, что происходит что-то из ряда вон выходящее, а Золотинка томилась в дупле, вынужденная довольствоваться обрывками чужих разговоров — дупло ее выходило в сторону города, где нельзя было усмотреть ничего примечательного, кроме повсеместно забравшихся на крыши зевак.