Лжевидохин наконец замолчал. То есть и рад был бы, кажется, что-нибудь сказать, но слов уже больше не находил. Однако и Лжезолотинка онемела, не воспользовалась случаем возразить, и тогда чародей не без удовлетворения закончил:

— Можешь еще поесть. Только не знаю… хорошо ли на полный желудок?.. Словом, что тянуть! Всем будет легче, если мы быстро с этим покончим, не подпуская тут все эти турусы на колесах. И думаю, обойдемся без бани, девушки помоют тебя в тазу.

Зимка облизнула сухие, горячие губы.

Ананья встал.

— Государыня, вы позволите вызвать стражу, чтобы отвести вас в жилые покои? Я думаю, удобнее будет, если мы подберем платье и прочее в вашем присутствии. Потом же все это нужно будет одеть. — И он с сожалением развел руками, указывая, что не в силах избавить государыню от последнего беспокойства.

— Я жертвую тобой для пользы отечества, — сказал со своей стороны Лжевидохин — тоже в видах утешения.

— А Золотинкой ты бы пожертвовал? — спросила Зимка неведомо для чего.

— Золотинкой? — удивился Лжевидохин, как бы пытаясь сообразить, кто же в таком случае сидящая перед ним княгиня. По старости или по какой другой причине хитроумный оборотень нередко путался в самых простых вещах. — Ну, да… ну, да… — протянул он, шамкая. — Без сомнения. Тебя это очень тревожит?

Нельзя сказать, чтобы Зимку это очень тревожило. Она молчала, не зная, что отвечать на вопрос, да и не совсем его понимая. И так прошла целая вечность — Зимка сидела, тщетно пытаясь привести мысли в порядок. Мысли дробились и путались, обращаясь какой-то лихорадочной мелкотой. Потом появилась стража, и поздно было что-либо уже соображать, — Рукосиловы дворяне с оружием.

Тогда Зимка поднялась — не иначе как ее об этом просили. У порога она вспомнила о пигалике, которого привезла в карете…

Она сказала, что пигалики не виноваты. И долго после этого говорила. Тем более долго, что на этот раз никто ее не торопил и она могла путаться и повторяться без помех.

— Так это, выходит, тот пигалик, которого ты приняла за Золотинку? Когда возвращалась из Святогорского монастыря? — переспросил еще раз Лжевидохин.

Простой вопрос этот вызвал неожиданные затруднения, Зимка тронула расслабленной рукой висок, провела по приоткрытым губам и ничего не сообразила. Хотя все уже как будто сказала. Но разговор не кончился, и по прошествии многих ненужных слов и туманных суждений кто-то заметил словно бы между прочим:

— …Как бы там ни было, жертва должна быть у змея еще до заката.

Так Зимка и не поняла, что значило знаменательное «как бы там ни было», сулит ли оно надежду. Она вышла, окруженная скорбными рожами, — расслабленные ноги ее едва находили себе опору.

Когда ржавая железная дверь закрылась за последним из провожавших государыню дворян, чародей осклабился и удовлетворенно кудахтнул. Похоже, Ананья тоже испытывал немалое облегчение, покончив с неприятным делом. В ухватках его явилась приподнятая деловитость и обнаружилась подавленная прежде, в присутствии государыни наклонность к красному словцу.

— Ну что я скажу, — с гадливой улыбкой на выпуклых губах молвил приспешник, — пигалика мы, конечно, зевнули. Но, может, оно и к лучшему, если он сам к нам пришел. Может, оно все одно к одному и приложится. Во всяком случае, медлить с такой смачной махинацией, которую вы, государь, прозорливо задумали, никак нельзя.

— Ты, ты, Ананья, мерзавец, задумал, — криво ухмыльнулся чародей, отмахивая больным пальцем. И добавил с болезненной раздражительностью: — За мой счет! Для тебя махинация, а мне топором по пальцу? Не особенно-то это соразмерно!

— Пигалика мы, конечно, пощупаем, но не в нем сейчас дело, — клонил свое приспешник, не оспаривая чрезвычайно скользкого, неоднозначного вопроса, кого считать тут зачинщиком далеко идущих коварств и хитростей. — Я не советовал бы, государь, отступать. Узел следует развязать раз и навсегда. Как это ни больно. Каждый чем-то жертвует. Я, государь, весьма, весьма и весьма сожалею о печальной, печальной участи нашей прекрасной государыни. Но, если это необходимо… что ж, не следует тогда менять шило на мыло.

— Потому что ты педант, Ананья, — хныкал Лжевидохин. — Умный человек, но не дальний и притом педант. Ты шилом мыться будешь, а мылом дырки протыкать — лишь бы не менять задуманного.

Последнее время дряхлый оборотень изменился не в лучшую сторону и не стеснялся верного человека, выказывая порою удивительное малодушие. И тут надо отдать должное Ананье, он не спускал хозяину, ставил его на место с приличной в таких случаях строгостью.

— Позвольте, государь, — суховато, даже сердито возразил он уже на пороге, — позвольте заняться этим Жиханом. Я поднимусь наверх.