Тридцать шесть часов спустя, переменив измученную лошадь на волка, а волка на волчицу, растеряв по дороге лукавые подарки дворца, — сафьяновые сапожки, кафтанчик и бархатная шапка исчезли в недобрый миг, оставив на посконной рубахе и на штанах серые следы пепла, — ранним росистым утром Золотинка выехала на опушку леса и приметила за полями крыши маленького городка, который с некоторой долей вероятия можно было считать Медней. Отсюда оставалось до столицы всего двадцать верст.

Золотинка еще раз сверилась с чертежом столичных окрестностей, который она проявила у себя на штанине за неимением другого сколько-нибудь белого и ровного предмета, и отпустила душевно измученную волчицу. Потом на той же штанине, на бедре она взялась пересмотреть полученные ночью известия.

В суровых и сдержанных выражениях Буян, со слов лазутчиков, по видимости, описывал гибель межибожского дворца, который похоронил под собой по неточным оценкам от двух до пяти тысяч восторженных искателей. Около тысячи нашли в себе достаточно воли (или благоразумия) вовремя покинуть закачавшиеся стены и остаются сейчас на месте, совершенно отравленные пережитым. Буян отдавал справедливость неповторимым наблюдениям пигалика Жихана, но, кажется, это было не совсем то и даже совсем не, что пигалики ожидали от дворца. Несколько дополнительных вопросов в письме Буяна свидетельствовали, во всяком случае, что опыт пигалика Жихана изучают в Республике со скрупулезной дотошностью. Из других новостей было сообщение о медной истукане Порывае, который вошел во дворец, проломив жутко стонущей просекой заросли едулопов, и слонялся в волшебных чертогах среди искателей вплоть до крушения, после чего вестей об истукане не поступало. Известие Золотинки о волшебном камне Параконе (или о его поддельном подобии) представлялось разгадкой к упорным скитаниям истукана, который, как известно, обязан Паракону службой и повиновением. Но, кажется, гибелью своей истукан озадачил знатоков не меньше, чем скитаниями. И далее следовал закономерный вопрос: уцелел ли Паракон (или его подобие) после крушения дворца? Остались ли у Золотинки найденные во дворце подобия хотенчика и жемчужины?

Все это у Золотинки имелось, и она еще раз, с понятным недоверием, прощупала в торбе хотенчик с надетым на него Параконом. Или его подобием, которое с ночи еще должно было бы обратиться в золу и пепел. Этого не произошло, как не произошло и обратного: ни Паракон, ни хотенчик не ожили.

Исчерпав наиболее срочные новости и соображения, Буян приберегал на конец не самое важное, может быть, но самое болезненное, и радостное, и горькое: Поплева обнаружился в Колобжеге. Золотинка судорожно вздохнула над своей ногой, где читались по штанине не ровные от грязных пятен буквы.

Оказывается, Поплева возвратился на родину еще весной и живет в Колобжеге нелюдимым книжником. Прежние слухи, что Поплева виделся тайно зимой с Лжезолотинкой, можно считать теперь верными, сообщал Буян. Подробностей известно не много. Похоже на то, что Поплева добрался до Лжезолотинки через сестру Юлия Лебедь, которая взяла на себя небезопасную роль посредницы. Свидание было по обстоятельствам вынужденно коротким, поскольку оба, что Поплева, что слованская государыня Золотинка, имели свои основания таиться и опасаться огласки. Что было сказано между ними неизвестно, Поплева оставил Толпень в крайнем смятении и расстройстве. Признал ли он в Ложной Золотинке названную дочь или нет судить трудно, никто его об этом не спрашивал. Но вот что наводит на размышления: Поплева, судя по всему, ничего не сказал дочери о том, что Юлий жив и прячется в имении Обрюты. Весьма знаменательное обстоятельство. С другой стороны, он не вернулся в имение, чтобы предостеречь Обрюту против Лжезолотинки, если признал в ней оборотня.

Золотинка склонилась над штаниной, закусив губу, но ни одна слезинка не выкатилась из ее детских глаз. Что-то застыло в душе, обратившись в замороженное подобие прежде бывших чувств и страстей. И Золотинка знала, что тепло опасно для этого ледника — легко раскиснуть.

Она еще раз вздохнула и отмела чувства. И речи не могло быть, чтобы лететь теперь в Колобжег на свидание с Поплевой. Не время. Да и что за дело втягивать Поплеву в новые передряги, когда он только что успокоился и смирился. И смирился… Наверное, он совсем седой, подумала Золотинка, слезы опять закипели, пришлось жестоко мотнуть головой.

Впрочем, подумала Золотинка затем, если что со мною случится, пигалики раскроют Поплеве глаза. Можно не сомневаться. Буян почтет своим печальным долг нанести старику последнюю и уже никогда не заживающую рану.

И от этой мысли — что Поплева будет страдать… страдать и помнить — Золотинке стало почему-то как будто легче.

Она взялась писать Буяну ответ, не особенно, впрочем, распространяясь. Главное было то, что оставили они не решенным в своем незаконченном разговоре у ручья. О главном Буян молчал. Молчала и Золотинка. Может быть, из суеверных опасений за исход такого ненадежного и зыбкого дела, а может, молчала она по той причине, что из какого-то тайного целомудрия тяготилась объяснениями. Да и нужно ли было объяснять, что главное, о котором молчали они со времен последнего свидания, давно уже стало собственным Золотинкиным делом? Следовало ли известить Буяна, что Золотинка согласна? С чем согласна? С собственными раздумьями и решениями? Зачем пустые слова, если Буян и так уж давно все знает. А понадобится помощь — что ж, за Буяном дело не станет.

В печально прославленном городке Медня, который дал название роковой битве между последним из Шереметов Юлием и Рукосилом-Могутом, на сонных улицах бродили куры и козы. В соответствующем количестве встречались мальчишки, так что оборванная Золотинка беспрепятственно, не привлекая внимания, отыскала указанную ей лавку менялы и предъявила долговое обязательство Буяна на восемьдесят серебряных грошей. Меняла Вобей, тощий лысый старик с отрешенным лицом мыслителя, нисколько не удивился ясноглазому малышу. Меняла, видать, немало повидал на своем веку пигаликов, и они не трогали его воображение. Подпись Буяна на трехмесячном обязательстве с ростом в одну двадцатую он признал, удовлетворенно кивнул и потом только спохватился, что обязательство изображено у малыша на ладошке.

— Дайте мне вашу книгу, где ведете учет, — сказала Золотинка, уловив понятное затруднение старика.

В положенном месте на расчерченном листе толстой засаленной книги она приложила ладошку, отчего обязательство Буяна перешло на бумагу и осталось там в зеркальном изображении.

— Извините! — смутилась Золотинка.

Пришлось достать из-за уха Эфремон и чиркнуть по буквам — они закувыркались, выворачиваясь наизнанку, и после порядочной суматохи отыскали свои места, чтобы уложиться в должном порядке.