Так вот, забравшись в кибитку с самыми невинными побуждениями, мальчишка, понятно, не мог вылезти, когда возвратились хозяева и затеяли тут же у закраины кузова разговор. Эти двое — мальчишка и сейчас мог бы признать их по голосам — сговаривались похитить столпника и передать его по сходной цене Заморке… то есть судье Замору из надворной охраны. Затем что Замор, сколько ни бьется, не может пройти через дворец. Ничего у него не выходит и не выйдет. Потому-то, рассуждали злоумышленники, Замор ничего не пожалеет за праведника, который кого хочешь тебе проведет через блуждающий дворец.

После первых, наставляющих затрещин ничем не нарушаемое более, гладкое повествование мальчишки было принято с возрастающим, уважительным даже вниманием, как того и требовал затронутый предмет.

Народ хотел подробностей, и Золотинка, разумеется, не скупилась. Она припомнила, в частности, что заговорщики рассчитывали без помех скрутить и увести под покровом ночи старца, но опасались Замора — тут они колебались, не зная, чего ожидать от всемогущего вельможи, и удастся ли договориться. И как добраться до самого Замора, когда у застав болтаются на деревьях повешенные и стража без разговоров отстреливает простаков, которые пытаются по старой памяти поговорить по-хорошему. Кто решится пойти на переговоры? И не выйдет ли так, что Замор, уяснив себе существо дела, отнимет у заговорщиков столпника за здорово живешь? И не лучше ли написать письмо прежде, чем соваться в воду, не зная броду? И если найти грамотного человека, то сколько он возьмет, чтобы написать? И можно ли доверять грамотею, не придется ли взять его в долю? И если уж брать в долю, то не лучше ли и послать самого грамотея с письмом? Авось обойдется.

Вот так они рассуждали между собой, ни слухом, ни духом не ведая о затаившемся под рогожей мальчишке. Ясное дело, что выбравшись наконец благополучно из кибитки, мальчишка пришел поглядеть на столпника и тут уже сообразил, что все эти яства, подаяния доброхотов ему уже не понадобятся.

Где кибитка? — волновался народ. Разумеется, Золотинка не затруднилась бы показать им и кибитку, если бы та по несчастью не запропастилась куда-то.

Взамен кибитки сошли следы от колес, ободранный лес вокруг, мусор в прибитой траве, следы копыт и, наконец, конский навоз, как живое свидетельство действительности вызванных Золотинкиным воображением призраков.

К тому в следствие общего возбуждения умов нашелся тут же и очевидец, нескладный парень в низко подпоясанной рубахе, который незамедлительно принялся размахивать руками, чтобы подтвердить все сказанное мальчишкой слово в слово, поскольку и сам видел кибитку, злоумышленников и вообще — всё.

Народ загомонил. Необыкновенным образом кощунственный замысел злоумышленников возбуждал среди всеобщего разброда не совсем ясные еще надежды и потребность действия. Никому, по видимости, до сих пор и на ум не всходило, что надо рассматривать святого старца не только как живой оберег, но и как непосредственную ценность, которую можно обменять на некие иные блага и услуги, если не прямо на деньги. Последнее, к чести искателей, не обсуждалось.

Золотинка больше не вмешивалась, полагая, что семена посеяны и нужно ждать всходов. Она рассчитывала, что искателям не понадобится особенно много времени, чтобы сговориться, и, в самом деле: не стесняясь столпника, который лишь зыркал по сторонам осмысленными глазами, искатели достигли взаимопонимания уже к полуночи. Тут только Золотинка почла за благо настойчиво о себе напомнить — к полуночи не просто начали ее забывать, но и забыли напрочь.

— Не понесу я ваше письмо! Письмо никакое не понесу! — взревела она вдруг ни с того ни с сего. — Что я лысый?

Неожиданный вопрос подоспел как раз в ту пору, когда засаленный грамотей с багровым носом и двумя лихими перьями за ушами, пыхтя и страдая от бесконечных помарок и переделок, заканчивал, повинуясь дружному хору искателей, исчисление условий и требований, которые обладатели святого старца выдвигали Замору в обмен на уступку. Оно и в правду, что по позднему времени требования искателей начинали принимать баснословный, чрезмерно размашистый характер, так что кое-кто из наиболее вдумчивых составителей письма втайне от товарищей чесал потылицу. Тут Золотинка очень кстати о себе и напомнила.

— Разве что малого послать? — сообразил грамотей, оторвавшись от бумаги; он писал на узкой дощечке, кое-как приспособив ее на колено. — Малому что? Все нипочем.

— Этому — да! Этому что! Небось не тронут. Да ты не робей! — Высокий костер озарял воспаленные словопрениями лица искателей, они в самом деле чувствовали сейчас, что все нипочем. Особенно для малого.

Не дожидаясь утра, рассеянной в темноте толпой, которую можно было различить как шумный шорох шагов и треск кустов по лесу, мальчишку вывели на дорогу. Впереди просматривалась гряда частокола и ворота, прорисованные багровым заревом костров.

— Не бойся, ничего тебе не сделают, — смягченными, подобревшими и даже сочувственными голосами внушали Золотинке искатели.

— Главное, не беги. Потихоньку. Будут стрелять, кричи, что письмо.

На середине пути Золотинка оглянулась.

— Чего стал? — во тьме обозначились крадущиеся тени.

С противоположной стороны, там где багровые отсветы озаряли небо над грядой частокола окликнул часовой. Свистнула невидимая стрела, Золотинка плюхнулась в пыль и тогда, укрывшись в яме, позволила затаившимся где-то сзади искателям взывать во весь голос к страже.