Так Золотинка грянулась вниз и распростерлась на земле, разбитая и разломанная до потери всякого самочувствия.

— Где? — ревел над нею скособоченный Крынк, и Золотинка уразумела, что ничего, на самом деле, не кончилось.

Она силилась вступить в разговор, но мычала, не понимая почему, а разгневанная стихия не мешкала. Крынк плюнул на Золотинку, отчего она ухнула в яму без задержки; сокрушительные плевки следовали один за другим, земля проваливалась все глубже — не яма уже, но бездна!

Золотинка очутилась на дне пропасти, над ней клонились на вывернутых корнях готовые рухнуть деревья. Рука ее все еще сжимала развязанную котомку, в которой прощупывался запутанный в тесемках хотенчик, а все остальные вылетело. Нельзя было мешкать ни мгновения, но Золотинка силилась подать голос и не могла… пока не сообразила вытащить завязший в зубах плод.

— Да вот же он, вот! Провалиться мне на этом месте, если я его не нашел! — завопила Золотинка. — Вот персик!

Должно быть, Крынк услышал, потому Золотинка выиграла несколько мгновений. Сильным ударом лаптя она загнала косточку персика в песок и тотчас же обожгла его Эфремоном, чтобы немедленно наложить заклятие. Вольно или невольно она вложила в заговор весь свой душевный переполох, сдержанный только тисками рассудка, и росток ударил вверх сильной зеленой струйкой, листочки расправлялись на нем, что хлопушки, тоненькое деревце стремительно поднималось.

— Подожди! — крикнула Золотинка, оберегая саженец, но Крынк ответил плевком.

Яма просела еще глубже, высокая береза на краю ее наклонилась, закрыла небо и вознамерилась падать. В страшной спешке Золотинка стянула через голову рубаху, вывернула ее наизнанку, то есть на левую сторону, и мигом натянула опять. Потом она схватилась за основательный уже, в руку толщиной стволик персика и начала карабкаться по ветвям, поднимаясь вместе с быстро растущим деревцем. Крынк плевал, а деревце разрасталось, хотя комель его и корни проваливались и проваливались от каждого «тьфу!» Крынка.

Это было отчаянное состязание верха с низом, которые противоречили друг другу, развиваясь в разные стороны. Высоченная береза, наконец, рухнула, перегородив яму поперек, — едва достала верхушкой другого края, шатались подмытые в корнях исполинские сосны, а Золотинка то западала вниз, то взлетала вверх, наверстывая все потерянное после очередного плевка лешего и даже выигрывая раз за разом расстояние.

Все ж таки Крынк уставал плевать, он надсадно хрипел и пусто харкал без слюны, а деревце, огромное уже дерево локтей двадцать в высоту, не уставало расти. Верхушка его, вся в цветах и в плодах! пробила упавшие в яму и поперек ямы стволы, победно вознеслась над краями провала, заполоняя собой все вокруг. И вот могучий, невиданных размеров персик вынес Золотинку на свет, и Крынк напрасно хрипел, от усилия весь багровый, всё «тьфу!» и «тьфу!» Бесплодная злоба лешего обратилась пересохшей желчью, и Крынк отступил — измученный, ошеломленный и озадаченный, кто знает, может быть, восхищенный. Немало времени нужно было, чтобы разобраться в чувствах, которые вызывал в нем буйный расцвет персика, что неодолимо вскипал среди покалеченного леса.

Золотинка перепрыгнула на полого протянувшуюся сосну и, пробежав десяток, другой шагов оказалась на спасительной тверди.

Возможно, в дуроломной башке лешего совершалась трудная и важная работа — острые волчьи уши его шевелились, как бы пережевывая засевшую в голове мысль, но Золотинка не видела нужды дожидаться, что из этого выйдет. Вывернутая на левую сторону рубашка защищала ее от новых причуд лешего, а впереди, с южной, подсолнечной стороны, посветлевший лес обращался знойным, желтеющим полем — то были границы владений Крынка.

Золотинка заспешила к солнцу, сдерживая естественное желание бежать, и когда уж ступила за последние березки и осины, оглянулась.

— Привет от Лопуна! — крикнула Золотинка лесу, но никто не откликнулся.

И, сколько ни вглядывайся, не видно было ни скособоченного великана с волчьими ушами, ни безобразной проплешины, на которой буйствовал диковинный чужестранец персик, — все поглотил мягкий зеленый шум. Как не было.

Судя по всему, за какой-нибудь час Золотинка отмахала почти что пятьдесят верст — от избушки в дебрях Камарицкого леса до южных его пределов. Неплохо для начала. Впереди однако оставалось еще два раза по столько: верст сто до Межибожа. А если считать со всеми поворотами да немалый хвостик от Межибожа до блуждающего дворца — сто сорок, сто пятьдесят верст. Места тут были всё богатые, густо населенные и распаханные, с давно уж сведенными лесами, тут не полетишь кувырком через города и веси, всякие нахальные способы передвижения заказаны. Сто, а то и все сто пятьдесят верст пути, — это целое путешествие, не присаживаясь, не пробежишь. А станет ли непоседливый дворец ждать, когда любопытный пигалик до него доберется, это еще вопрос. Сколько он простоит: неделю или два часа? И стоит ли еще вообще? Письмо Буяна, когда попало оно к Золотинке, тогда уже устарело часов на шесть; каждый час на счету.

Золотинка прибавила шагу, благо осталась она налегке, без вещей: с пустой котомкой и даже без шапки — все растрясло над лесом.

С высокого, поднятого над полями холма она увидела большую проезжую дорогу внизу и кресты у росстани… Обвисшие на крестах тела распятых едва угадывались.

Золотинка вздрогнула.

Люди эти могли быть живы.

По разбитой дороге волочилась мужичья телега, пыльною вереницею брели калики перехожие в белых рубахах. Собака, что провожала телегу, пугливо оглядываясь на хозяина, перебегала к крестам все ближе, все чаще останавливалась и всматривалась. Мутная туча воронья поднялась над крестами.

Сбросив оцепенение, Золотинка скатилась вниз, под откос, и нашла на обочине дороги бессильно присевшую, изможденную голодом нищенку.

— Ничого не ведаю, сынок. Ничого. Старая я, старая, — подняла женщина голову.

Распятые на крестах люди однако давно уронили головы и были мертвы; в душном пыльном воздухе разило сладковатой вонью.

Да и трудно было представить, сообразила потом уж Золотинка, чтобы умирающих преступников оставили в этой пустыне без охраны. Стража оставила зловещий погост, когда нечего было охранять.