– Живу… – пробормотал поэт, подавленный холодным приемом.

– Присаживайся. Говори. Я слушаю.

Вариний понял, что перед ним совсем другой человек. Возможно, выросший из того самого молодого Суллы, но другой. Что же его так покорежило?

После столь сухого, неприветливого предложения: «Говори. Я слушаю» – у поэта пропала всякая охота говорить. Он подумал: не повернуться ли назад и не уйти ли? Однако переборол себя. Сел на скамью. И приступил.

Его беспокоило положение дел. (Сулла отвернулся от него.) Государственных дел. (Сулла уперся взглядом в самый пол.) Настроение людей внушает большое опасение. (Сулла вскинул голову, будто следил за полетом мух.) Очень большое. (Сулла кашлянул.)

– Откуда все это? – взволнованно говорил поэт. – Есть только один источник. Я это доподлинно установил. Греки говорят: найди источник, определи его, и ты познаешь истину.

– Болтуны, – буркнул Сулла.

– Кто? – Поэт привстал.

– Твои греки. А кто же еще?! Они хотели преподать мне свою философию еще в Афинах. Но получилось обратное. Там три дня и три ночи текла река. Кровавая река. Не советую особенно полагаться на греков и их философию.

Поэт был сбит с толку. Потерял нить своей мысли. Судорожными движениями потирал лоб. В то время как Сулла следил за ним внимательнейшим, подозрительным взглядом. Словно из-за угла.

– Слушаю, – поторопил диктатор голосом, еще более мрачным, чем вначале.

– Да… Вот я и говорю… – Поэт с трудом припоминал свой «источник», который чуть не поглотила эта самая «кровавая афинская река». – Да, источник один: страх.

– Что? – Сулла подбоченился и нагнулся над столом.

– Страх…

– Какой страх?

Поэт подумал:

– Обыкновенный. Животный.

Диктатор усмехнулся. Стал спиною. И сказал:

– Дальше?

– А твои списки… – поэт усмехнулся. Надо заметить – совсем некстати.

– Что мои списки? Какие?

– Проскрипционные.

– Они вовсе не мои! Их узаконил сенат. Надо кое-что знать, прежде чем раскрывать рот!

Сулла хватил кулаком по столу.

Бедный поэт чуть не проглотил язык. Заерзал на скамье. Кашляя нервным, спазматическим кашлем.

– Дальше?

Вариний вздрогнул. Из последних сил выговорил:

– Многие знатные люди – в страхе. Все ждут своего конца. Трусят. Дрожат, как зайцы. Не кажут носа из дома. Как улитки пугливые.

Сулла злорадно спросил:

– И все из-за этих списков?

– Да. Из-за крови. Из-за убийств беспричинных.

– Без причины даже таракан не дохнет. Запомни это, Вариний.

– Это верно…

– А если верно, то надо знать, чего хочешь, чьим ходатаем являешься. За врагов отечества хлопочешь? О марианцах печешься?

– Нет.

– Так за кого же, Вариний?

– За честных. Ни в чем не повинных…

– Можно подумать, что Рим обезлюдел.

– В некотором смысле да…

Сулла вышел из-за стола. Медленно приблизился к поэту.

– На твоем месте, – сказал он, – я бы обходился без «некоторого смысла». – И передразнил поэта: – Без «некоторого смысла». Не строй из себя дурака – я тебя вижу насквозь.

Поэт вдруг осмелел. Он переступил через грань, когда все уже безразлично, когда собственное достоинство начинает довлеть над всеми прочими ощущениями и чувствами.

– Я не дурак, Сулла. И видеть насквозь меня трудно. Ибо я не финикийское стекло. И даже не римское. Я – человек.

Он поднялся с места:

– Я хотел побеседовать по душам. Как со старинным другом. Наверное, я ошибся. Прощай, Сулла!

Диктатор не ответил. Не проводил до дверей. Не сказал «до свидания» или «прощай». Вызвал Децима. И сказал тому:

– Ты видишь этого человека?

– Который направляется к выходу?

– Да. Это неисправимый марианец. Половина имущества – твоя. Голову выставишь на форуме. – Перехватив удивленный взгляд центуриона, заметил: – Его голову, Децим! Его!

Центурион бросился выполнять приказание. Его шаги были слышны в таблинуме довольно долго. И замерли только тогда, когда Децим вышел во двор.

Сулла крайне возмущен. Дерзостью этого Вариния. Взял прекрасный граненый сосуд с вином и приложился к нему. А вода из летнего снега окончательно успокоила его. Походил по комнате широким шагом, сочиняя в голове письмо в провинцию Идумея, где следовало увеличить налоги. Ибо нужны деньги. Много денег…

Вошедшему Эпикеду сказал:

– Где-то по Риму, говорят, блуждает поэт Вакерра… Хороший поэт! Скажи, чтобы привели его ко мне.

– Я, кажется, знаю его: такой плюгавенький…

Сулла сердито посмотрел на слугу: