– Нам, ваше величество, пока неведомо, как поведут себя императоры Франц-Иосиф и Вильгельм. Пока мы предполагаем, а Господь располагает. Есть ситуации, когда даже наш всесильный дипломат Александр Михайлович оказывается бессильным.

Милютин отдёрнул шторку карты Балкан.

– Генерал Обручев убеждён: турецкое командование постарается уклониться от боя и изберёт тактику сидения по крепостям четырёхугольника Силистрия – Рущук – Шумла – Варна. Прежние неудачи российских войск объясняются нашим стремлением овладеть данным мощным укреплённым районом. Ныне мы не станем воевать их крепости, на что потребуются многие месяцы, если не годы.

– Есть ли какие уточнения по плану кампании?

– В принципе Генеральный штаб оставляет всё в первоначальной диспозиции, разработанной генералом Обручевым: сосредоточив армию в Румынии и прикрывшись со стороны Австрии крупными силами кавалерии, немедленно выйти к переправе через Дунай, – палец министра скользнул от Оряхово к Систову. – Эти пункты менее всего защищены, и неприятель здесь нас меньше всего ожидает.

Император промолчал, Милютин продолжал говорить:

– Генерал Обручев считает из трёх операционных направлений – приморского, центрального и западного – наиболее приемлемым центральное – Систово – Тырново – Адрианополь – Константинополь.

– Почему? – прервал царь.

– Как мы уже докладывали вам, ваше величество, предложенный путь – кратчайший к Константинополю; он пролегает по территории, населённой в основном дружественным болгарским народом. Вместе с тем, отдалив боевые действия от Черноморского бассейна, мы не позволяем противнику воспользоваться своим преимуществом на море для удара во фланг и тыл нашей Дунайской армии.

Царь кивнул:

– Прекрасно.

– Однако, ваше величество, в данной диспозиции мы постоянно ощущаем дыхание австрийских солдат на наших затылках. А у армии, которой постоянно угрожает удар с тыла, действия скованы.

– Будем уповать на милость Божью.

– И на канцлера князя Горчакова, – пошутил Милютин.

– Босния и Герцеговина – слишком дорогая цена за относительные гарантии, – проворчал Александр. – Франц-Иосиф решил сожрать больше, чем вместит его габсбургское брюхо. Видит Бог, Россия стоит перед необходимостью. Без нейтрализации Австро-Венгрии в этой войне мы не освободим славян.

Помолчал. Потом неожиданно для Милютина сказал:

– Понимаю вашу неудовлетворённость, Дмитрий Алексеевич, вам хотелось видеть в действующей армии на первых ролях генерала Обручева, но у меня есть братья, и я должен с ними считаться.

Прошёлся по вагону, задумавшись, наконец остановился, глянул Милютину в глаза:

– Ваш брат Николай Алексеевич был мне опорой в столь сложном вопросе, каковым являлась крестьянская реформа. Признаюсь, меня пугал его либерализм, но когда решалось: быть крестьянину свободным или нет, мне импонировали взгляды вашего брата. Нынче, по истечении пятнадцати лет, меня страшат равно два слова: либерализм и нигилизм…

После ухода военного министра царь разделся, подсел к столику. Дежурный офицер подал крепкий чай и печенье, однако Александр к еде не притронулся. Под мерный перестук колёс он, прикрыв глаза, думал о том, что Рейхштадтское соглашение [22] в любой момент может оказаться непрочным. Андраши наглец, а Бисмарк коварен. Когда, вложив своё охотничье ружьё в чехол, Бисмарк ударился в политику, уверяя, что объединит германские княжества под эгидой Пруссии, Европа хохотала над безумным «скандалистом и дуэлянтом»; смеху вопреки королевские гренадеры промаршировали по дорогам княжеств, нанизывая их одно за другим на прусский штык, будто баранину на шампур. И тогда лица державных правителей вытянулись от удивления и негодования. Однако было поздно. Прусские генералы вышли на границы Франции и через цейсовские стёкла разглядывали её сочные луга, а их усатые бомбардиры выкатывали на огневые позиции стальные крупповские пушки.

Рейхсканцлер Бисмарк ненавидел Россию, вместе с тем опасался её.

Приложив немало усилий, чтобы ускорить войну между Россией и Оттоманской Портой, Бисмарк рассчитывал на военное и финансовое ослабление Российской империи, что позволило бы германскому канцлеру, не вступая в вооружённый конфликт с русской армией, вторично проучить проклятых французов и выколотить из них изрядную контрибуцию на развитие германской промышленности.

Бисмарк злопамятен. Он не забыл, как, будучи в Берлине, князь Горчаков решительно потребовал объяснения, почему Германия концентрирует свои войска на французской границе.

– Говорят, – заметил тогда русский канцлер германскому, – вы убеждаете дипломатов в том, что Франция готовит на вас вооружённое нападение, а фельдмаршал Мольтке твердит, что Германия должна проучить французов. Война стала неизбежной?

От столь категоричного вопроса Бисмарк пришёл в замешательство, и в его ответе слышалось желание оправдаться, а сам он напоминал провинившегося гимназиста.

– Германия, – сказал он, – не имеет никаких притязаний к Франции, а громыхает оружием Мольтке со своим штабом…

Александр потянулся к столику, разломил печенье, жевал медленно. Он ехал на Балканский театр в целях поднятия царского престижа, твёрдо уверенный: победа над Турцией будет быстрой и достаточно лёгкой. Нет, царь не разделял сомнений военного министра Милютина, Россия выставила на Дунае свою лучшую армию.

Перейдя в свой вагон, Милютин снял шинель, папаху и, одёрнув китель, пригладил расчёсанные на пробор волосы. У военного министра открытое лицо и серые, чуть удивлённые глаза. В вагоне потемнело, но Дмитрий Алексеевич не велел зажигать свечи. Ему хотелось в этот вечер побыть одному, расслабиться от штабной напряжённой жизни, забыться.