Я бы сейчас за новые джинсы отдал что угодно!

Куртка еще держалась, хотя локти тоже выскакивали наружу и манжеты на рукавах распадались на ниточки.

Лучше всего сохранилась рубашка. Она нигде не прорвалась, только ворот слегка протерся в том месте, где прилегает к шее.

Белые резиновые подошвы у кедов начали крошиться. То ли от морской воды, то ли резина пересохла. Тисненные на подошве рельефы стерлись начисто. Это от ходьбы по камням. Парусиновый верх тоже разлохматился, а на сгибах у мизинцев прорвались дыры. Шнурки я уже несколько раз заменял капроновыми каболками.

Иголку я мог бы сделать из короткой проволочки от ящиков. Очистить ее от ржавчины, заострить на бруске. Пусть толстая, но ткань бы она протыкала. Только вот как пробить в проволочке ушко?

А может, сделать из проволоки шило, протыкать им ткань и в дырочки продергивать нитку? Нужно попробовать.

Никогда я не думал, что иголка может стать такой дорогой вещью для человека! И вообще здесь, на острове, я узнал настоящую цену многим мелким вещам, которых совсем не замечал там, на материке.

Что самое главное для человека на земле?

Знать и уметь.

Знать, как делается та или другая вещь, и уметь ее сделать. И чем больше человек знает и умеет, тем легче найти ему выход из самого трудного положения и тем ценнее он сам для других людей.

Прав был отец: у настоящего человека должны быть хорошая голова и хорошие руки.

Как часто я злился на себя, что дома иногда столько времени тратил на всякую ерунду. Из-за этого теперь вот приходится заново изобретать самые простые и необходимые вещи.

Лучина моя догорела и погасла, в камине покрывались летучим пеплом угли. Я развесил одежду на спинке кровати и натянул на себя кусок матраца.

Завтра попытаюсь сделать шило, попробую шить, а после обеда пойду складывать камин в зимнем доме...

* * *

– Вставай! Слышишь? Эй ты, дружище, вставай! Кто-то сильно берет меня за плечо и встряхивает. Я с трудом открываю глаза.

Надо мной, заслоняя все, навис кто-то огромный, черный.

– Давай, давай, друг, побыстрее!

Я вскакиваю и от слабости опять сажусь на кровать. В голове гул, похожий на накаты волны на берег. В глазах то темно, то светло. Ничего не понимаю.

– Ну что, очнулся?
– спрашивает человек.
– А ну-ка, давай ближе к свету.

Я начинаю видеть его целиком.

Это моряк в черном бушлате, застегнутом на все пуговицы, в черной морской фуражке с маленьким лаковым козырьком и золотым крабом на тулье. На шее у него висит короткий автомат с широкой изогнутой кассетой.

– Поднимайся давай, что ли!
– говорит моряк.
– Долго мне с тобой тут возиться?

И только сейчас до меня доходит: НАШЛИ!

Я встаю наконец и рывком оказываюсь рядом с моряком.

Я ничего не могу сказать. Горло стянуло длинной судорогой. Обеими руками я хватаю рукав морской куртки: мне так хочется потрогать этого человека, ощутить его тепло, поверить, что это не сон.

Он перебрасывает автомат за спину и тоже хватает меня за руки, будто я хочу убежать.

– Ты что здесь делаешь? Откуда ты взялся? Кто ты?

– Станция...
– говорю и не узнаю своего голоса.

– Какая станция?
– тискает меня своими лапами моряк.

– Сейчас...
– говорю я.
– Сейчас... Мне никак не собрать мысли в голове.

Все кружится, падает куда-то вбок, меня начинает поташнивать.

– Ты что? Что с тобой? Ну-ну, пацан, держись! Он вытаскивает меня из каюты на палубу.

Я вижу еще троих моряков на берегу. Они тоже в черных бушлатах, в фуражках и с автоматами. Стоят у кормы.

– Вот он, тот, который дымил!
– кричит мой моряк и встряхивает меня за плечи.

– А ну, давай его сюда, вниз!
– кричат те.

– Ты кто, парень?
– снова спрашивает меня моряк.

– Бараш...
– говорю я.
– Я Саша Бараш. С океанологической станции.

Трое взбираются на палубу.

– Старшина, - говорит один из них моему моряку.
– Это, наверное, тот самый... Помните, который утонул?

– Ты утонул, что ли?
– спрашивает меня старшина.

– Ничего я не утонул...
– говорю я, и вдруг весь мир мутнеет вокруг. Я задыхаюсь. Я ничего не могу объяснить в двух словах.

Старшина расстегивает бушлат, достает из внутреннего кармана записную книжку, перелистывает ее.

– Бараш... Александр Бараш. Ага, вот... Верно, нам сообщали со станции, что ты утонул. Владимир Бараш сообщал. Это твой отец, что ли? Семнадцатого июля. А ты - вот он... Ну и дела!
– Он смотрит на меня широко раскрытыми удивленными глазами.
– Так ты, значит, что... два месяца на этом острове? Как же это ты? Как жил здесь?