Шрифт:
Потом оба пришельца подняли свои посохи — и их слегка загнутые навершия окутались голубоватым свечением. Оно с каждой секундой становилось ярче — и вот уже два огненных сгустка, ослепительных, будто прожектора ватт в пятьсот, отделившись от посохов, медленно поплыли в их с Гармаем сторону. Да ведь никак шаровые молнии! А может — что-то или кто-то — притворившееся молниями…
У Алана зашевелились волосы. В воздухе запахло электричеством и ещё чем-то — пожалуй, это можно было назвать присутствием. Словно чей-то огромный насмешливый глаз наблюдал за происходящим и получал от этого удовольствие — как малолетний паршивец, обливший бензином соседскую кошку и примеряющийся чиркнуть папиной зажигалкой.
Сомнений более не оставалось. Натуральная бесовщина, как и тогда, с «завмагом» Ирмааладу и его гибридом воронов с птеродактилями. Только в нём самом не было уже той весёлой, звенящей силы, когда враг кажется жалким и смешным.
Что ж, теперь всё зависело только от Господа. Ну помоги же, помоги! — взмолился Алан и вдруг, неожиданно для самого себя, встал. Даже не потребовалось опираться на плечо Гармая. Голова, ясное дело, кружилась, но он сумел преодолеть дурноту.
Троекратно перекрестив воздух перед незнакомцами, он громко, на гуани — торжественном языке Высокого Дома — заговорил.
Это даже не было переводом молитвы — язык механически произносил слова, приходящие на ум. Кажется, он даже заклинал демонов, посылал их в какие-то дыры и пропасти, грозил пожечь их лазером любви Христовой… — слова не задерживались у него в мозгу, таяли, а на смену им приходили новые. Сейчас было как бы два Алана — один, в позе библейского пророка, стоя простирал ладонь к бесовским огням, отчего те тускнели и уменьшались в диаметре, а другой, лежа на циновках, в ужасе смотрел на самого себя и не понимал, что происходит — сон, галлюцинация, болезненный бред? Или это всё на самом деле?
Потом как-то вдруг получилось, что он снова стал самим собой — и, сползая на прохладную глину пола, всё повторял и повторял краткую молитву: «Огради нас, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста, и сохрани нас от всякого зла». Уже не на гуани, а по-русски.
А секундой позднее голова взорвалась немыслимой болью, пространство комнаты съёжилось и нырнуло внутрь себя, пропали звуки и запахи. Зато вернулась тьма — та самая спасительная тьма, полная тёплых волн-ладоней, качавших его всё быстрее и быстрее, всё дальше и дальше — от края неба до края земли… у которой на самом деле вовсе не было краёв.
11
Роскошное всё-таки у тётушки Саумари крыльцо. Деревянное — совсем как на Земле… в здешних краях дерево дорого ценится. Сама ли потратилась, или от прежних владельцев осталось?
Алан сидел на ступеньке и глядел на сизую полоску тени. Та ползла не быстрее улитки, но всё равно скоро придётся сменить дислокацию. Солнце летнее, жалящее, готовое прожечь до костей… едва ли не как шары ночных магов.
Утром, принеся завтрак, возбуждённый Гармай в подробностях описал великую битву на посохах. Что же касается предшествующего разговора незваных гостей с тётушкой, то полезной информации оказалось куда меньше.
— Что-то так тихо было… — оправдывался парень. — Точно суконный плащ мне на голову набросили. Одно слово разберу, а два — как мухи жужжат. Короче, они про какое-то общество тайное говорили и денег хотели… великую дюжину докко… я таких деньжищ и в глаза-то не видел, даже когда с Рыжим Волком купцов на дорогах потрошили…
— Ладно, разберёмся, — махнул рукой Алан. — Беги уж, хозяйство тебя ждёт…
— А то! — согласился Гармай. — Поганцы эти нам засов на воротах поломали, новый надо сладить…
И ускакал.
Сам Алан плохо помнил ночные события. Тяжёлый, без сновидений, сон затёр в мозгу детали случившегося. Только и осталось, что едва заметная жёлтая пелена, делившая комнату надвое, а потом — хищные огни на посохах, и ощущение чужой, насмешливой силы. А потом — то ли дрался, то ли стихи читал…
Ещё вспомнилось, как сумел самостоятельно подняться с циновок. Значит, работает всё же тело… Тогда почему бы не попробовать снова? Полутёмная комнатушка с вонючим факелом надоела хуже горькой редьки… забавно, что здешний овощ хламаззи — это редька и есть… изменившаяся, конечно, за четыре тысячи лет… хотя кто знает, какой была земная редька во времена фараонов…
Тётушка, ясное дело, снова начнёт ругать за самодеятельность, но к её попрёкам Алан уже привык. Были они как перец в пресной скуке исцеления.
И ведь получилось! Боль, конечно, показала зубки, но зубки весьма умеренные.
Голова не кружилось, слабость не грозила опрокинуть на жёсткий глиняный пол. Он вполне удачно доковылял до крыльца и гордо сел наслаждаться заслуженным теньком.
— Выполз, значит? — непонятно откуда взялась тётушка Саумари. Оглядела его снизу вверх оценивающе — не поразить ли громом ведьминого гнева, — но сдержалась. И сама села рядышком.