Но контуры по-прежнему оставались чёткими, колокол гудел в ушах так, что приходилось напрягаться, разбирая внешние звуки, сила покалывала суставы пальцев, и он всеми своими селезёнками чувствовал — получится.

— Ишь ты, — решился наконец староста, — чего захотел? Девять дюжин… А ты посчитай, уважаемый, сколь я пищи на него извёл, и воды, и тряпок всяких-разных?

Да и дровишки, вишь, тоже дороговаты, места наши не больно-то лесистые, покупать приходится. Нет уж, коли втемяшило тебе в больную голову этакую падаль приобресть, то дюжину дюжин докко выкладывай!

Толпа ахнула, сражённая названной суммой. Для сельчан это как миллиарды…

Дюжина дюжин! Круглое число, круглее не бывает!

Серебра вполне хватало, даже с некоторым избытком.

— По рукам, уважаемый, — согласился он. Назвать садиста Гаумади уважаемым было трудно, но на что не пойдёшь в интересах дела…

— Снимайте, — махнул староста парням. — Денежки-то при себе? Ну, коли так, пойдём в дом считать… Купчую я тебе накарябаю, дано мне такое право от уездных властей… Я же тут не абы кто, а тоже власть! — горделиво обвёл он глазами общество.

Конечно, ночевать в деревне не стали. Алан понимал — нужно отойти как можно дальше, пока крестьяне, а главное, алчный Гаумади, не сообразили, что можно легко взять и остаток серебра. Не говоря уже о том, чтобы вернуть свою выгодно сбытую собственность.

Мальчишку пришлось нести. Слава Богу, ступни ему по-настоящему опалить не успели, но избит он был изрядно, к тому же сознание его временами мутилось, он принимался бормотать что-то бессвязное и почему-то называл Алана Айгхнарром.

Нельзя было даже понять, соображает ли парень что-то, или совсем дурачок.

Остановились только глубокой ночью, когда луна выползла из-под горизонта и поплыла над дальними холмами, заливая степь жидким серебром. Похолодало, но не настолько, чтобы не ночевать под открытым небом. Теоретически следовало опасаться шакалов, но Алан по их поводу не слишком волновался. Разговоров о желтовато-бурых хищниках было явно больше, чем реальных фактов. На кого им тут охотиться? Дикие сайгаки давно выбиты… разве что на крестьянских овец и коз.

На всякий случай Алан разложил костерок. Снял с себя плащ, устроил на него мальчишку. Вынул кривой нож, более смахивающий на серп — подарок кузнеца Ихиари.

Присел на корточки рядом с пацаном. И аккуратно, стараясь не обращать внимания на затравленный взгляд, перерезал потёртую кожу ошейника.

— Зачем, господин? — если слышно просипел тот.

— Затем, — сказал Алан, — что ты больше не раб.

И размахнувшись, забросил ошмётки в высокую траву.

— Резать-то зачем? — хмыкнул мальчишка. — Он же сзади расстёгивается…

Углубившись в воспоминания, он и сам не заметил, как уснул. А проснулся от жёстких солнечных лучей, лезущих в глаза с бесцеремонностью медицинского лазера.

Солнце уже успело изрядно сместиться, и тень покинула его импровизированный табурет. Пришлось вставать и тащить чурбак вслед за тенью. Это оказалось нелегко, но, когда Алан справился, им овладела совершенно детская радостная гордость. Сам! Без взрослых! Потом, сообразив, что нечувствительно произвёл во взрослые четырнадцатилетнего Гармая, долго смеялся.

Хотя ничего смешного не было. По здешним понятиям Гармай и впрямь давно уже не считался ребёнком. Тут границу проводили просто — можешь делать взрослую работу, значит, уже и не дитя. Вспомнив двадцатилетних земных оболтусов, которых он кое-как обучал на филфаке, Алан задумался. Пожалуй, Гармай и впрямь гораздо взрослее этих бледных существ, чьи интересы лежат глубоко в виртуальности, а вся взрослость заключается лишь в изобретательных сексуальных экспериментах.

— Отдыхаете, господин? — послышалось слева.

Он повернулся — и увидел невысокого худого старика в хитоне не первой свежести.

Старик мялся возле ворот, не решаясь войти. На вид ему казалось глубоко за восемьдесят.

— Доброго здравия тебе, дедушка, — сказал Алан.

— А что, госпожи Саумари дома-то нет? — спросил старик.

— Увы, почтенный, — признал очевидное Алан. — Отлучилась куда-то, по делам лечебным, думаю… Да ты входи, дедушка, входи, не стесняйся. Пережди, может, скоро она и вернётся…

— Сосед я ваш, Иггуси мне имя, — войдя, дед поддёрнул хитон и запросто уселся наземь, возле чурбачка Алана. — Горшки мы с сыновьями делаем… А я вот к госпоже Саумари… капли она мне даёт от глаз… вот кончились капли-то, я за новыми пришёл.

— Капли — вещь нужная, — вежливо согласился Алан. — Глаза-то беречь надо, особенно в старости.

— Это верно, — подхватил истосковавшийся по внимательному собеседнику старик Иггуси. — Коли ослепну я, так и горшки некому делать будет, сыновья-то мои хоть и взрослые ребята, а настоящий горшок не потянут… ой, не потянут… настоящий-то горшок — он не только гладким да расписным быть должен. Он и не бьётся, коли уронишь, и в любую жару в нём ни еда какая, ни питьё не киснут. А всё потому, что слово я особое знаю. И нельзя его другим передавать, прежде чем помирать стану… а не то откажет слово.