— Я хочу, чтобы ты от меня совсем не уходила, — сказал Ка Ипек, — потому что я ужасно в тебя влюблен.

— Ты же меня не знаешь, — сказала Ипек.

— Есть два типа мужчин, — сказал Ка поучительно. — Первому до того, как влюбиться, нужно узнать, как девушка ест бутерброды, как расчесывает волосы, какие глупости ее беспокоят, почему она сердится на своего отца, и другие истории и легенды, которые о ней рассказывают. А второй тип — и я из таких — должен очень мало знать о девушке, чтобы влюбиться.

— То есть ты влюблен в меня потому, что совсем меня не знаешь? И ты считаешь, что это и в самом деле — любовь?

— Такой бывает любовь, за которую человек может отдать все, — сказал Ка.

— Твоя любовь закончится после того, как ты увидишь, как я ем бутерброды и о чем думаю.

— Но тогда близость между нами станет глубже и превратится в желание, охватывающее наши тела, в счастье и воспоминания, связывающие нас друг с другом.

— Сядь, не вставай с кровати, — сказала Ипек. — Я не могу ни с кем целоваться под одной крышей с отцом.

Она сначала не сопротивлялась поцелуям Ка, но потом, оттолкнув его, сказала:

— Когда отец дома, мне это не нравится.

Ка еще раз насильно поцеловал ее в губы и сел на кровать.

— Нужно, чтобы мы как можно скорее поженились и вместе сбежали отсюда. Ты представляешь, как мы будем счастливы во Франкфурте?

Наступила тишина.

— Как ты в меня влюбился, если ты совсем меня не знаешь?

— Потому что ты красивая… Потому что я представлял себе, как мы будем счастливы с тобой… Потому что я могу тебе, не стесняясь, говорить обо всем. Я все время представляю, как мы занимаемся любовью.

— Что ты делал в Германии?

— Я был занят стихами, которые не мог писать, и все время онанировал… Одиночество — это вопрос гордости; человек самодовольно погружается в свой собственный запах. Проблема настоящего поэта — то же самое. Если он долго будет счастлив, то станет заурядным. А если он долго будет несчастен, то не сможет найти в себе силы сохранить свои стихи полными живых чувств… Настоящая поэзия и счастье могут быть вместе очень недолго. Через какое-то время либо счастье делает стихи и поэта заурядными, либо настоящая поэзия уничтожает счастье. Я теперь очень боюсь вернуться во Франкфурт и стать счастливым.

— Оставайся в Стамбуле, — сказала Ипек. Ка внимательно посмотрел на нее.

— Ты хочешь жить в Стамбуле? — прошептал он. Он очень хотел сейчас, чтобы Ипек у него что-нибудь попросила.

Женщина почувствовала это.

— Я ничего не хочу, — сказала она.

Ка осознал, что торопится. Он чувствовал, что сможет оставаться в Карсе очень недолго, что скоро не сможет здесь дышать и что другого выхода, кроме как торопиться, нет. Они прислушались к неясным голосам, доносившимся издалека, к скрипу повозки, проехавшей перед окном, приминая снег. Ипек стояла на пороге, держала в руках щетку и задумчиво вычищала ее от застрявших волос.

— Здесь такая нищета и безнадежность, что можно, как ты, разучиться чего-нибудь хотеть, — сказал Ка. — Человек здесь может мечтать не о жизни, а только о смерти… Ты поедешь со мной?.. — Ипек не ответила. — Если ты собираешься ответить отрицательно, ничего не говори, — попросил Ка.

— Я не знаю, — сказала Ипек, не отрывая взгляда от щетки. — Нас ждут в комнате.

— Там назревает какой-то заговор, я это чувствую, но не могу понять, что случилось, — сказал Ка. — Расскажи мне.

Выключилось электричество. Пока Ипек стояла, не двигаясь, Ка захотел ее обнять, но его охватил страх, что он вернется в Германию один; он не шелохнулся.

— Ты не можешь писать стихи в этой темноте, — проговорила Ипек. — Пойдем.

— Что ты хотела больше всего, чтобы я сделал для того, чтобы ты меня полюбила?

— Будь собой, — сказала Ипек. Встала и вышла из комнаты.

Ка был так счастлив, что сидит в этой комнате, что с трудом поднялся. Какое-то время он сидел в холодной комнате перед кухней и там, в дрожащем свете свечи, записал в зеленую тетрадь пришедшее ему на ум стихотворение под названием "Коробка из-под шоколада".

Когда он встал, то оказался за спиной Ипек, и, едва он сделал порывистое движение, чтобы обнять ее и зарыться лицом в ее волосы, внезапно в голове у него все перемешалось, будто он окунулся в темноту.

На кухне, в свете свечи, Ка увидел обнявшихся Ипек и Калифе. Они обнимали друг друга за шею и прижимались друг к другу, как влюбленные.

— Отец попросил, чтобы я за вами присмотрела, — сказала Кадифе.

— Хорошо, дорогая.

— Он не написал стихотворение?

— Написал, — отозвался Ка, выступая из темноты. — Но сейчас я бы хотел к вам присоединиться.

На кухне, куда он вошел при дрожащем свете свечи, он никого не увидел. Налив в стакан ракы, он залпом выпил, не разбавляя водой. Когда из глаз полились слезы, он торопливо налил себе стакан воды.