Нам нужны последние доказательства.

Вернее, последние нужны Эдику. У нас нет и первых.

Эдик же полон азарта и гнева.

— Ты, дорогой, не представляешь до конца социальной опасности Меншутина. Серьезно тебе говорю. Не улыбайся, пожалуйста, — с горячностью объявляет он, сердито блестя своими черными глазами, и начинает загибать пальцы. — Вот, гляди сам, пожалуйста. Разложение государственного аппарата — раз. Подрыв доверия к нему со стороны граждан — два. Нравственное калечение людей, всеобщее убеждение, что только обманом, взяткой, обходом закона можно чего-то добиться. Шуточки? — Эдик смотрит на нас с Валей бешеными глазами и, сделав паузу, продолжает: — Или думаете, сотни лет Россию разворовывали и не разворовали, так и сейчас не разворуют?

— Мы именно так и думаем, — серьезно говорит Валя. — По долгу службы.

Но Эдик никак не реагирует на его иронию.

— Что же прикажешь делать, а? Стрелять? — рычит он. — Если больше ничего не действует.

— Только не это, — качаю головой я. — Пока что давай ловить. С поличным. Вот, например, Меншутина. Он едет завтра, это точно?

— Да, — кивает Эдик и нервно закуривает. — У него билет на поезд уже куплен. Отходит в десять тридцать пять.

Я поворачиваюсь к Вале:

— Ты его проводишь. С вокзала звони мне. И я начинаю действовать. Договорились?

Так все на следующий день и происходит.

В положенный час звонит Валя:

— Уехал. Вагон семь. Между прочим, в девятом вагоне едет Жанна.

— Ого! — не выдерживаю я. — Сюрприз.

— Не такой уж и сюрприз, — спокойно, почти равнодушно возражает Валя и добавляет: — Этого следовало ждать. Ну, счастливо.

Последние слова его означают, что теперь очередь действовать мне.

И я берусь за телефон.

А еще через час я сижу за столиком в кафе и с нетерпением поглядываю на часы. Что за причуды назначать деловые свидания в кафе! А впрочем, почему бы и нет? К себе в отдел приглашать эту женщину мне не хотелось. Еще меньше желания у меня было идти домой к ней и снова попадаться на глаза той злобной старухе. Так что, пожалуй, встреча в кафе не такая уж плохая идея.

Но вот наконец с улицы появляется знакомая статная фигура. Сквозь стеклянную дверь я вижу, как Елизавета Михайловна скидывает у гардероба пушистую шубку и оказывается в строгом темном платье с замысловатым кулоном из черненого серебра на груди. Около зеркала она поправляет двумя руками пышную прическу и спокойно, с достоинством проходит в небольшой зал, оглядывает его и направляется в мою сторону.

Я встаю, подвигаю ей стул и заказываю подошедшей официантке кофе и пирожное.

— Извините, Елизавета Михайловна, — говорю я, — что вынужден был вас побеспокоить.

— Пожалуйста.

— И за выбранное место для встречи. Но хотелось…

— Это лучше, чем если бы вы пришли ко мне домой, — сухо перебивает она меня.

— Вот и я так думал. А дело в следующем. Открылись новые обстоятельства, которые требуют уточнений. И в связи с отъездом Станислава Христофоровича мне приходится обратиться к вам.

На узком, бледном лице ее ничего не отражается. Удивительно флегматичная особа.

— Пожалуйста, — вяло говорит она. — Если чем-нибудь могу быть вам полезна.

— Хочу предупредить вас, — продолжаю я. — На всякий случай. Все, что вы мне сейчас скажете, автоматически становится нашей профессиональной тайной, и никто об этом не узнает. В этом мы напоминаем врачей.

— Я не собираюсь открывать вам никаких тайн, — пожимает плечами Елизавета Михайловна.

— Как знать, чего коснется наш разговор, — возражаю я. — Теперь второе. За это вы меня тоже заранее извините. Я прошу вас быть со мной правдивой. Лучше вообще не отвечайте. Ведь мы все вынуждены будем проверить, как вы понимаете. И может получиться конфуз.

— Второе ваше предупреждение тем более излишне, — холодно говорит Елизавета Михайловна.

— Тем лучше, — киваю я. — А спросить мне вас хотелось бы о двух обстоятельствах. Они, как вы, наверное, догадываетесь, касаются Веры Топилиной. Мы продолжаем расследовать причину ее смерти. Для этого нам надо все о ней знать. Так вот. Первый мой вопрос, очевидно, весьма деликатный. Поэтому прошу вас помнить мое первое предупреждение. Речь идет о вашем телефонном звонке Вере. Месяца три тому назад. Я могу вам напомнить только то, что отвечала вам Вера: «Откуда я могу знать?», «Вы же видите, я дома», «Выясняйте на здоровье», «Оставьте меня в покое». Ваше имя она назвала в самом начале разговора.

По мере того как я говорю, бледное лицо Елизаветы Михайловны заметно розовеет.

— К судьбе Веры этот разговор отношения не имеет, — сдержанно замечает она.

— Значит, вы вспомнили этот разговор. Поверьте, мне так же неприятно спрашивать вас о нем, как вам отвечать. Но… Я вам скажу кое-что о судьбе Веры. Дело в том, что сейчас уже можно считать твердо установленным: она покончила с собой.

Елизавета Михайловна в испуге всплескивает руками:

— Не может быть… Ведь Станислав Христофорович…