– Чемодан был, – ответила Дарья, зажмурившись на мгновение от ужаса все круче наворачивающегося вранья.

– И баул, – добавила Ольга, вспомнив, как мама год назад упаковывала вещи.

– Баул, чемодан, – проворчал кондуктор. – Врете вы. Как вы их таскали-то, пигалицы такие?

– Они легкие были, – успокоила его Дарья.

– А мы сильные, – пискнула Ольга и опять спряталась за сестру.

– И кружки нет? – подозрительно спросил кондуктор.

– Не-а, – простодушно развела руками Дарья. – Украли. Воры проклятые украли…

– Вообще ничего нет, что ли? – уточнил он.

Дарья помотала головой.

– Да-а-а, – хмуро протянул кондуктор. Потом аккуратно сложил билеты и сунул в дерматиновую черную билетницу. – Ладно, заходите!..

Через полчаса вагон был полон. Кричали дети, заходились младенцы, кто-то надрывно кашлял, кто-то плакал в дальнем конце, кто-то пьяно выкрикивал обрывки частушек… В этом общем вагоне было тесно и душно, но все равно после теплушечной вони он казался просто царским. Вот он легонько дернулся в одну сторону… в другую!.. и стал мало-помалу набирать ход.

Они сидели, прижавшись друг к другу, когда в проходе появился проводник и молча поманил Дарью пальцем.

Вагон кидало из стороны в сторону, и девочки с трудом пробирались между чьих-то ног, тюков, каких-то коробок и узлов.

– Держите-ка, – все так же хмуро сказал кондуктор, протягивая два здоровущих ломтя хлеба, каждый из который был аккуратно накрыт куском сала. – На вот кружку вам, птицы небесные. Кипяток в титане… Вот еще возьмите. Ночью холодно, накроетесь…

И вручил Ольге тужурку – такую же, что была на нем, только старую, потертую и засаленную.

Пробравшись на свое место, тихо копошась, будто две скрытные амбарные мыши, подчистую съели хлеб и сало.

– Пить будем? – спросила Дарья.

– Спать, – прошептала Ольга, у которой уже совсем слипались глаза. Вдруг она легонько встрепенулась.

– Даш, а это тот же дядька или другой?

– Какой дядька?

– Ну, который денег дал… и этот…

– Конечно, другой, – сказала Дарья. – Тот на вокзале остался. И него усов не было.

Колеса стучали на стыках, за окнами тянулись потемневшие под дождем леса.

– А мне кажется – тот же, – прошептала Ольга, засыпая.

Ну, они, конечно, всякого ждали. В вагоне только и разговоров было, что про Москву. Опеку над ними взяла пожилая женщина с грустными, даже горестными глазами, наказала звать себя тетей Шурой, слово за слово все у них потихоньку выспросила. Она тоже кочевала невесть откуда невесть куда, пересекая вместе со всеми разноцветную длинную землю, разрезанную железными рельсами и справа налево, и сверху вниз, и наискось. В одном из ее узлов нашлись вареные картошки, яйца, сало, хлеб, яблоки! – и, казалось, ей совсем не жалко, что приблудные девчушки так много едят, хоть и толку от них при этом никакого – наедятся да и заснут, обнявшись… Когда уж подъезжали к столице, Ольга, подумав, серьезно и даже важно предложила ей тоже ехать к дяде в деревню, что близ станции Росляки, – а то что ж ей теперь одной-то со своими тюками? Тетя Шура всплакнула, прижимая ее к себе и гладя, потом поезд окончательно сбавил ход и содрогнулся, останавливаясь.

То есть ожидали всякого – много в вагоне было говорено-переговорено про московские чудеса-красоты. Но чтобы прямо сразу дворцы с башенками!.. Чтобы такие вот сказочные, несуразно широкие, приземистые и круглые дома!.. Крепко взявшись за руки и разинув рты, они брели по шумной площади Трех вокзалов под гомон толпы, звонки трамваев, нетерпеливое кваканье клаксонов, под грохот прыгающих на брусчатке подвод и рявканье грузовиков.

Ольга без конца озиралась, чтобы схватить всю картину, и все равно окружающее являлось ей как во сне – в виде каких-то стремительных вспышек, не позволявших разглядеть себя толком. Ей хотелось кричать и прыгать, и только звенящее напряжение, исходившее от хмурой озабоченной толпы, с муравьиной поспешностью теснившейся, тащившей в разные стороны свои серые мешки, топавшей по брусчатке сапогами, чунями и даже лаптями, останавливало ее от этого. Одеты были все по-разному, но почему-то много попадалось сейчас, в разгар лета, взопрелых людей в деревенских тулупах и бараньих шапках.

– Вон там царь жил, – убежденно сказала Дарья, показывая на чешуйчатые крыши и шпили Ярославского.

– Там? Ты откуда знаешь-то? – усомнилась Ольга. – Может, там вовсе!

И сама показала пальцем на один из приглянувшихся ей сказочных домов.

– А может, и там, – легко согласилась Дарья. – Ладно, пошли. Мамка говорила, нам на Балтийский вокзал добраться надо…

– Не на Балтийский, а на Белорусско-Балтийский, – поправила Ольга.

Трамвай, битком набитый молчаливыми хмурыми людьми, долго-долго ехал по Москве, содрогался, звенел. Тетка-кондукторша, поначалу накричав на них за то, что понаехали, потом сжалилась и велела встать за ее сиденье. Они отлично поместились и всю дорогу оцепенело обмирали и ахали, безжалостно плюща носы о стекло. Город был огромен, страшен и казался полуразрушенным: то и дело попадались какие-то недоломанные церкви, обезглавленные храмы с непременным рваным красным флагом на верхушке, груды досок и песку, траншеи, большие кучи зачем-то порубленных и неубранных деревьев, похожие на бурелом, оставленный каким-то страшным ураганом, грунтовые улицы, на которых грузовики вздымали тучи бурой пыли, и мостовые, по которым безостановочно текла суетливая серая толпа, с тараканьей неуследимостью проницая поры города… Пожалуй, иной содрогнулся бы, почуяв те флюиды нищеты и разора, что текли от этой массы грязно одетых и, похоже, физически нечистоплотных людей в одинаково немытых галошах и мятых кепках. Они поспешно шагали куда-то с холщовыми или дерматиновыми портфелями в руках. Ольга смотрела, смотрела, не могла насмотреться, думая все только об одном: ах, как бы хорошо было рассказать мамке с папкой про все это! про машины! дома! трамвай! про сколько народу здесь живет, толчется, клубится, пихается, спешит куда-то, несется!.. Ах, кабы рассказать им!..