Уже в сумерках добрался до берега, сбросил полиэтиленовый узел на землю, смахнул воду с рук и груди и пошел одеваться. Мальчик неотступно за ним следовал. Все время спрашивал про синяк на плече в том месте, где отец его повредил, ломясь в дверь. Отец сказал:

— Все в порядке. Не болит. У нас с тобой еды… подожди, увидишь.

Торопливо шли по берегу навстречу закатному солнцу.

— А что будет, если яхту унесет в океан?

— Не унесет.

— Может.

— Нет, не может. Ладно, ты мне скажи, ты голоден?

— Да.

— Нас сегодня ждет сытный ужин, но надо торопиться.

— Я стараюсь, пап.

— А еще может дождь пойти.

— Почему ты так думаешь?

— По запаху чувствую.

— Чем пахнет?

— Мокрой сажей. Ладно, пошли.

Резко остановился, спросил:

— А где револьвер?

Мальчик замер от ужаса.

— О боже, — промолвил отец.

Обернулся и посмотрел на пляж: судно давно скрылось из виду. Посмотрел на мальчика: сжал голову руками, вот-вот разрыдается, шепчет:

— Прости меня, мне так стыдно.

Отец поставил на песок узел с банками.

— Придется за ним пойти.

— Пап, прости меня.

— Ничего. Никуда он не денется.

Мальчик понуро опустил плечи. Всхлипывал. Отец встал на колени и обнял его:

— Не переживай. Это я должен был убедиться, что мы захватили револьвер, а сам не проверил. Забыл.

— Прости меня, пап.

— Пошли. Все не так плохо.

Револьвер так и лежал в песке на том месте, где ребенок его забыл. Поднял, потряс, вытащил спицу барабана и отдал мальчику.

— Держи крепко.

— Он не сломался, пап?

— Да что ему сделается.

Вынул барабан, и сдул с него песок, и передал мальчику. Подул внутрь ствола, и сдул песок с рамки, забрал у мальчика детали, и собрал всё, взвел курок, и опустил его, и опять взвел. Повернул барабан, чтобы при следующем выстреле патрон оказался настоящий, опустил курок и сунул револьвер в карман куртки и встал.

— Все в порядке. Пошли.

— Теперь ночь застанет нас на полдороге?

— Трудно сказать.

— Точно застанет, да ведь?

— Двигай, если поспешим…

И все же ночь настигла их. К тому времени, когда они добрались до тропинки, ведущей в глубь дюн, в темноте невозможно было что-либо разглядеть. Стояли на пронизывающем ветру с океана в окружении шуршащей травы, держались за руки.

— Надо идти дальше. Пошли.

— Я ничего не вижу.

— Я тоже. Постепенно, шаг, другой…

— Ладно.

— Ни в коем случае не отпускай мою руку, хорошо?

— Хорошо.

— Что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось. Понятно.

Брели в кромешной темноте, как слепые, вытянув перед собой руки, — да разве в этой просоленной пустоте есть на что наткнуться? Шум прибоя звучал приглушенно, но он ориентировался еще и по направлению ветра, и примерно через час они выбрались из зарослей травы и дикого овса на сухой песок верхнего пляжа. Ветер здесь был намного холоднее. Встал так, чтобы закрыть мальчика своим телом от ветра, и вдруг пляж на секунду высветился и тут же опять исчез.

— Что это было?

— Ничего страшного, всего-навсего молния. Пошли.

Перебросил через плечо узел с добычей, взял мальчика за руку, и они пошли дальше и, чтобы не зацепиться за куски дерева или мусор, высоко поднимали ноги, словно лошади на параде. Странный серый свет опять на секунду разлился над пляжем. Где-то далеко-далеко глухой рокот грома. Отец сказал:

— Мне показалось, что я видел наши следы на песке.

— Ага, значит, мы правильно идем.

— Правильно.

— Я очень замерз, пап.

— Знаю. Молись, чтобы сверкали молнии.

Идут и идут. При вспышке очередной молнии увидел, что мальчик наклонился вперед и что-то шепчет. Искал свои же следы, ведущие наверх, но не мог их разглядеть. Ветер усиливался, значит, и дождь не заставит себя ждать. Если гроза застанет их на пляже в середине ночи, им несдобровать. Отвернулись от ветра, придерживая капюшоны. Песок хлещет по ногам и улетает в темноту, и где-то вблизи грохочет гром. Ливневый дождь пришел со стороны океана и стегал их по лицам, и отец прижал мальчика к себе.