– Мне, господа, наверное, должно быть, гм-гм, больно, что моя жена после тридцати семи лет безупречной супружеской жизни с таким беспокойством расспрашивает меня о моих мыслях.

Ксендз отозвался «передайте сыр, пожалуйста», все посмотрели на него, он повторил «передайте сыр», Люлюсь подал ему сыр, но вместо того, чтобы отрезать себе ломтик, он сказал: «Может, немного стол отодвинуть, тесно».

– Стол можно отодвинуть, – сказал Леон. – Но о чем это я? Ага, я говорил, что не заслужил такого после стольких лет супружества безупречного незапятнанного образцового добропорядочного честного…

Ведь столько лет! Лет, месяцев, недель, дней, часов, минут, секунд… Знаете, господа, я с карандашом в руке подсчитал, сколько у меня набралось секунд супружеской жизни, включая високосные годы, оказалось, сто четырнадцать миллионов девятьсот двадцать тысяч девятьсот восемьдесят четыре, ни больше ни меньше, на полвосьмого вечера сегодняшнего дня. А теперь с восьми часов добавилось еще несколько тысяч.

Он встал и запел:

Сел. Задумался.

– Если вы хотите отодвинуть стол… О чем это я? О чем? Ага. Столько секунд под присмотром жены и дочери, однако, к сожалению, кто бы мог подумать кто бы мог подумать кто бы мог подумать кто бы мог подумать моя жена, кажется, не доверяет моим мыслям!

Он умолк и снова задумался. Он как-то не к месту и не ко времени впадал в задумчивость, вообще сумятица, то есть беспорядочность, резко давала о себе знать, возможно, не столько в его выступлении, сколько во всем остальном, во всем в целом… опять… опять… а он священнодействовал. Воробей. Палочка. Кот. Не в этом дело. Следовательно, в этом дело. Не в этом дело. Следовательно, в этом дело. Он священнодействовал, будто читал литанию, будто отправлял богослужение, будто «смотрите, с каким вниманием я занимаюсь пустяками, не заслуживающими внимания»…

– Жена не доверяет моим мыслям, но, простите, разве я это заслужил? Согласитесь, наверное, нет, хотя, правду сказать (отодвиньте стол, мне тоже тесно, вообще неудобно сидеть), хотя, правду сказать, нельзя не признать, что, действительно, в таких случаях ничего не известно, да и кто может знать, какие у кого мысли в голове… Возьмем такой пример. Я, например, примерный муж и отец, беру в руку, скажем, эту скорлупу от яйца…

Он взял пальцами скорлупу.

– Я вот так держу ее пальцами… и вот так поворачиваю… медленно… перед глазами… Невинно безобидно никому не мешая.

Словом, мелкие passe-temps. [18] Все так, но возникает вопрос: как я ее поворачиваю?… Ведь я, поймите, могу ее поворачивать невинно, добродетельно… но, если мне вздумается, я могу также… что?… Если бы я захотел, я мог бы поворачивать ее слегка более… гм… Что? Да, слегка. Я, разумеется, говорю об этом только к примеру, чтобы доказать, что самый добропорядочный супруг может, если захочет, на глазах своей половины такую скорлупу поворачивать таким образом… таким образом…

Он покраснел. Невероятно: он залился краской. Невозможно! Он понимал это, даже закрыл глаза, но, впрочем, не скрывал и торжественно выставлял свой срам на всеобщее обозрение. Как чашу с дарами.

Он ждал, когда схлынет краска с лица. Продолжал крутить скорлупу. Наконец открыл глаза и вздохнул. И сказал:

– Я это так, к примеру.

Напряжение ослабло… хотя, правда, скученность в нашем углу оставалась пугающей, но уже как бы огрузневшей… На него посматривали, наверняка считали немного сумасшедшим… Во всяком случае, никто не подавал голоса.

Снаружи, где-то за домом, что-то стукнуло, будто упало… но что? Это был звук экстра, чрезвычайный, который поглотил мое внимание, над которым я задумался глубоко и надолго, – но не знал, что тут думать и как думать.

– Берг.

Он сказал это спокойно и очень вежливо, отчетливо.

Я сказал не менее вежливо и внятно:

– Берг.

Он быстро взглянул на меня и опустил веки. Мы оба сидели очень тихо, прислушиваясь к слову «берг»… будто это был гад подземный, из тех, которые никогда не выползают на свет Божий… и вдруг он оказался здесь, на виду у всех. Теперь, наверное, посматривали на нас обоих… Внезапно мне показалось, что все устремилось вперед, как наводнение, лавина, марш со знаменами, что был нанесен решающий удар, произошел толчок, определивший направление! Паф! Марш-марш! Вперед! Выступаем! Если бы сказал «берг» только он, ничего бы не было. Но я тоже сказал «берг». И мой берг, объединившись с его бергом (личным, тайным), вырвал его берг из скрытного состояния. Это уже не было придуманное, частное словечко какого-то чудака. Это было нечто существенное… нечто реально существующее! Здесь, перед нами. И сразу оглушительно выстрелило над, толкнуло в, подчинило себе…

На мгновение передо мной мелькнули воробей, палочка, кот, вместе с губами… как мусор в кипящем потоке водопада – закрутилось, пронеслось. Я ждал, когда все двинется вперед в берг-наступление. Я был офицером генерального штаба. Мальчиком, прислуживающим на мессе. Смиренным и властным послушником и вершителем. Вперед! В атаку! Марш!

Тут Люлюся выкрикнула: – Браво, пан Леон!

Меня она обошла. Но я был уверен, что она выкрикнула это просто из страха, не выдержав общения с ним. Внезапно все развалилось, завяло, послышался смех и говор, и Леон гулко засмеялся: «Го-го-го, мамуся, где бутылкуся, пора коньячка бульбулькнуть, туды его в пузюсиум!» Какая досада и разочарование, когда после великого мгновения высшей готовности событий к стремительному прыжку происходит сбой, разрядка, возвращается жужжащий рой, рой, дайте и мне водки, пани что-то не пьет, капельку коньячка, ксендз, Ядуся, Толя, Люлюсь, Люлюся, Фукс и Лена с красиво очерченными свежими губками, компания отдыхающих. Все распалось. Ничего. Опять грязная стена. Мешанина.