Соседи говорили мне, что мужа этой женщины, сотрудника нашего посольства в Норвегии, не стало, когда мальчику был год: по неустановленной причине самолёт загорелся и упал в океан. Они никогда не были осторожными, её мальчики. Они разбились в кровь, в пыль, в невесомые частицы материи, которые поднялись к небу вместе с белым столбом воды к языками огня.

Нельзя было, нельзя было ей отпускать своих мальчиков - ни в холодную Норвегию, ни на Колхозную площадь - никуда от своего сердца. Мы курим мои сигареты и ничего не говорим, страшась отполированных употреблением слов, которые нам не годятся.

Упала звезда - медленная, зеленоватая, незаметная до своего падения и вдруг ставшая самой значительной величиной ночного неба.

–  Вы успели загадать желание?
– спросила мать мальчика.

–  Я попросил у неё счастья… - сказал я.

–  Для кого?

Я ответил не сразу. Слово "счастье" не подходило к ней, отвыкшей улыбаться.

Поэтому я сказал:

–  Для всех…

Я не договорил, снова испугавшись отполированных слов, однако её глаза опять посмотрели благодарно и понимающе Будь сейчас самый отчаянный, небывалый в природе звездопад, я загадал бы на всех звёздах только одно - возможно большую толику радости для матерей.

Наш двор - пятачок асфальта в каменном мешке трех домов иногда кажется мне дном глубокого колодца шахты. Сюда к нам заглядывают разные светила, скупо намекая на другую, непонятную жизнь в чужой Галактике.

Я запрокидываю голову.

Я разговариваю с ними, с этими светилами.

Я не хочу туда, и не прошусь, и не завидую,но если мне очень плохо я обращаюсь к звёздам: SOS! Слышите, вы! Здесь, на планете Земля, пропадает человек двадцати двух лет отроду и с поэтическими наклонностями, пропадает без малейшего желания пропадать! SOS!

Но сейчас я прошу не за себя. Конечно, это не сахар - мучиться от неразделенной любви или от других несмертельных причин, но сейчас передо мной человек, которому действительно плохо… Слышите? Спасите наши души, наши слабые, подверженные износу и нежности невечные души, принявшие на себя так много испытаний, чтобы заслужить так мало тепла…

Она позвонила из какого-то универмага на окраине.

–  Тут есть туфельки - мечта! На каждый день… я тебе такие показывала. Мне три семьдесят не хватает. Сейчас не купишь - весной их ни за что не найдешь… Привези, а?

–  Где магазин?

Она сказала.

…По этому маршруту я каждый день езжу в институт.

Откинувшись на сиденье, я задышал в стекло, но у меня не хватило терпения додышать до дырочки.

Троллейбус молчал. Говорили - немые!

Да, пять-шесть молоденьких немых, очевидно, возвращались из своей специальной школы, и я искоса стал из разглядывать. Раньше, мне никогда не попадалось столько немых сразу.

Руки летали по воздуху. Белые и легкие, с шарнирными суставами, они, наверное, успевали сказать сто слов в минуту. Они принадлежали девушке с непропорционально маленьким лицом, на котором метались и застывали глаза - синие и жадные. Она обращалась к парню, развалившемуся напротив нее и на одном сиденье со мной. У него было белое твердое ухо, - мне показалось, что оно отморожено. Пыжиковая шапка, сдвинутая на другое ухо, удлиняла бритое лицо. В углах полуоткрытого рта лопалась слюна. Парень без конца открывал и опять защелкивал замок на портфеле, и, казалось, не слышал и не понимал девушку.

А руки летали по воздуху. Они объяснялись с активностью отчаянья, с эффектами какой-то жутковатой кукольной трагикомедии, - я не мог перестать смотреть. Я чувствовал, что могу проехать свою остановку, и мне было все равно.

Уже потом, успокоившись, я пробовал взглянуть на эту историю иначе. Но не получалось: я с первого момента и по сей день я убежден, что девушка с маленьким лицом любила парня в пыжиковой шапке.

А он не хотел этого. Он этого не сылшал - взгляд его скользил мимо ее рук…

И вдруг она замычала! Мотая птичьей головкой, напрягаясь всем телом, она промычала что-то вряд ли более понятное, чем этот вдохновенный полет ее рук…

Мне стало страшно, и горячая злоба выступила потом у меня на переносице. Сейчас я что-нибудь скажу! Пусть, по крайней мере, смотрит на ее руки, пусть отвечает ей, олух!

Я не мог смотреть, как сонно, по-детски, лопается слюна, затянувшая уголки его рта, как он безмятежен, этот человек, любимый так отчаянно, так напоказ, на потеху безбилетным мальчишкам…

Сейчас, сейчас скажу!.. Я кашлянул.

–  А у вас, молодой человек, - проездной или как?

Это спросила кондукторша, жизнерадостная полная коротышка. Она тоже смотрела на немых, но вскоре эти страсти пальцев и глаз утомили ее - у нее были слишком красные щеки и веселый характер, чтобы в это втянуться. Насчет билета она спросила просто так - поговорить хотелось. И не отстала: предложила мне проездной на февраль, я отказался, спросила, не знаю ли я, сколько градусов. Я не знал, и она обиженно объявила: