Миллионы живущих в этой стране одиноких людей при встрече с подобной опасностью бросились бы наутек, — думала Андерсон. — А сколько таких людей во всем мире? Но разве это опасность? Особенно в сравнении с раком?

Ноги ее внезапно подкосились, как будто из них вытекли все силы. Она ощупью добралась до кухонной табуретки и почти упала на нее, глядя на морду собаки.

Катаракта, закрывавшая весь левый глаз Питера, наполовину исчезла.

— Ничем не могу помочь, — сказал ей тогда ветеринар.

Они с Питером больше часа сидели в крошечной смотровой комнате, вся обстановка которой состояла из табуретки и стола для осмотра. Доктор Этеридж только что закончил осмотр глаза Питера.

— Понимаю вашу озабоченность, но ничем не могу помочь, — повторил он. — Катаракта приобрела необратимую форму. Слезай, Питер.

Питер соскочил со стола и подбежал к хозяйке.

Боже, как давно это было!..

…Андерсон погладила пса по голове и, внимательно глядя на воображаемого Этериджа, подумала: Видишь? Но вслух она этого не сказала. Их взгляды на мгновение встретились, и врач отвел глаза. Я видел, но никогда не признаю этого. Боже, как этот врач отличался от дока Даггетта!

Даггетт дважды в год осматривал Питера на протяжении первых десяти лет его жизни, и от его цепкого взгляда не могло ускользнуть ничего необычного в состоянии здоровья собаки. Осмотрев своего четвероногого пациента, он сдвигал на кончик носа очки, потирал переносицу и произносил что-нибудь вроде: Мы должны понять, что с ним происходит, Роберта. Это серьезно. С годами собаки, как это ни странно, не становятся моложе, и Питер здесь не исключение. Обычно Андерсон немедленно отвечала, что на ее Питере годы пока не сказываются. И вдруг, когда ей так был нужен умный ветеринар, доктор Даггетт передал всю свою частную практику Этериджу, который был хоть и приятным человеком, но чужаком в этих краях, и переехал во Флориду. Этеридж осматривал Питера даже чаще, чем Даггетт, — в прошлом году целых четыре раза, — потому что в старости Питер стал очень болезненным. Но Этериджу было далеко до его предшественника…

Питер внезапно отрывисто гавкнул, встряхнул головой, и в его здоровом красноватом правом глазу промелькнуло нечто, чему Бобби сперва не могла дать характеристики, но это нечто напугало ее. Она могла признать возможность того, что найденный ею предмет — не что иное, как летающая тарелка; могла поверить, что загадочная вибрация этого предмета явилась причиной гибели птенца, причем даже мухи не захотели подлететь к его трупику; могла поверить во внезапно исчезающую катаракту, даже в то, что у Питера наступила вторая молодость.

Во все, что угодно.

Но видеть беспричинную ненависть в глазах ее любимой старой собаки — для Бобби Андерсон это было невыносимо… бррр…

К вечеру темные тучи с запада затянули небо, и вдалеке послышались раскаты грома. Вновь собирался дождь. Нужно выпустить Питера по нужде, — подумала Андерсон. Позже, когда разразится гроза, он и носа не высунет из дому. Старый бигль с детства боялся грома.

Позже, сидя в кресле, она бесцельно перелистывала страницы, пытаясь сосредоточиться на содержании статьи в журнале. Гром приближался. С каждым его новым раскатом Питер подползал к креслу немного ближе, и на морде его было написано смущение. Я, конечно, знаю, что гром не убьет меня, я знаю это, но все-таки лучше я подползу поближе к тебе, хорошо? Ты ведь не против, Бобби?

Гроза разыгралась по-настоящему только к девяти часам. Андерсон пришло в голову, что выражение «разверзлись хляби небесные» очень точно характеризует то, что происходит за окном. Внезапно мощный раскат грома прогремел где-то совсем рядом, и оконные стекла задрожали. Небо разрезала сине-белая молния. Было слышно, как ветер гнет деревья в саду.

Питер страдальческими глазами смотрел на хозяйку.

— Ладно, трусишка, — улыбнулась она. — Иди сюда.

Питера не нужно было приглашать дважды. Он запрыгнул на колени к Бобби и свернулся в клубок. Теперь он меньше боялся грома и только вздрагивал при очередной канонаде. Его запах — специфический аромат бигля — щекотал Андерсон ноздри.

Ветер усиливался. Свет в доме замигал. Это был сигнал с подстанции. Сейчас его выключат, — подумала Андерсон. Она отложила журнал и обняла лежащую на коленях собаку. В отличие от своего любимца, Бобби любила грозу: она всегда поражалась силам разбушевавшейся стихии. Ей нравился вид и звук этой стихии. Ей казалось, что природа дает силы и ей самой. Все ее чувства в такие моменты обострялись, как бы впитывая энергию.

Ей вспомнился давний разговор с Джимом Гарднером. Гарднер хранил как сувенир стальную пластинку, однажды чуть не стоившую ему жизни. Было ему тогда семнадцать лет. В пластинку ударила молния, и у юноши случился шок от сильнейшего электрического разряда. Казалось, он сошел с ума. В голове у него в течение недели звучала какая-то музыка. На четвертый день к ней присоединилась «морзянка». Голова раскалывалась. Благодаря отчаянным усилиям врачей на пятый день все эти звуки начали утихать, а на восьмой пропали совершенно.

Если бы подобную историю рассказал кто-нибудь другой, Андерсон недоверчиво посмеялась бы, но Джим… Он никогда не обманывал ее — достаточно было взглянуть ему в глаза.

Очень сильная гроза.

Молния, вспыхнув, осветила двор перед домом. За ней последовал раскат грома, и Питер от неожиданности спрыгнул с колен. Молния погасла, одновременно с ней погас свет. Собака и хозяйка оказались в кромешной темноте.

Андерсон принялась было нащупывать свечку — и вдруг ее рука замерла.