– Никогда! Никогда больше! Я не хочу больше быть куском мяса. Жалким, ничтожным, зависящим от серо-желтого порошка. Не хочу унижаться, выклянчивая у метро жетончик «на проезд». Не хочу занимать у знакомых, зная, что никогда не отдам. Не хочу просыпаться утром с одной мыслью: где взять на дозу? НЕ ХОЧУ!

Он говорил себе эти слова, но сам в них не верил. Гадина была сильна. С каждым днем она становилась все сильней, ее взгляд проникал в мозг все глубже. Сопротивляться у Лешки совершенно не было сил. Гадина это знала. Она ждала того момента, когда придет время впрыснуть яд в вену жертве.

И жертва, не признаваясь себе в этом, тоже этого ждала.

Вечерело, и на озере было очень тихо. В голубом зеркале отражались лес и редкие облака. Дядя Саша топил баню, струйка дыма поднималась вертикально. Таранов послал Леху в Ерзовку за пивом, а сам взялся коптить рыбу в маленькой коптиленке на берегу.

Лешка уехал на дядисашином «Урале» с коляской. Таранов проводил его долгим взглядом. Последнее время Лешка ему определенно не нравился. Ежели в первые дни на озере он ходил как в воду опущенный, то потом отошел, стал проявлять интерес и к рыбалке, и к беседам. Последние два дня он снова стал апатичен, рассеян, неразговорчив. Это тревожило Ивана.

Когда шум мотоцикла стих, из баньки вышел дядя Саша.

– Ну что, Сергеич, – сказал он, подмигивая, – по соточке?

– Не, дядь Саш, лучше попозже. А вот пивко бы в самый раз… Щас Лешка привезет.

– Заскучал что-то твой Лешка.

– Городской, – пожал плечами Таранов, – непривычный к такой жизни.

– Ну-ну, – ответил дядя Саша. За этим «ну-ну» крылась мудрость много повидавшего и много понимающего человека. – Ну-ну. Ты Кольку Непьющего помнишь, царствие ему небесное?

– Помню… как не помнить. А что?

– А то, что когда Непьющий совсем уже до ручки дошел, Галька его отвезла в Ленинград – от алкоголю подшиваться. Ну, стало быть, подшили. Обратным порядком Галька его привезла, стало быть… Так вот, он, Непьющий-то, две недели – пока руки на себя не наложил – не пил. Верно. Трезвый ходил…

– И что, дядь Саш? – спросил Иван, переворачивая рыбу на решетке коптильни.

– А то, Иван Сергеич, что ходил он эти две недели сам не свой… Грызло его изнутри. СОСАЛО. Вот как твоего Лешку.

Таранов замер на секунду, пораженный наблюдательностью и интуицией старого лесника. А дядя Саша больше ничего не сказал, скрылся в бане. Через десять минут вернулся Лешка, привез пять полуторалитровых баллонов пива «Хвойнинское». Пиво делал местный пивзавод в городке Хвойная. Таранов не очень любил темное, но «Хвойнинское» уважал. Дядя Саша над ним подшучивал, говорил: «Пивовар Иван Таранов очень любил пиво „Пит“… А ты что пьешь?»

Лешка загнал «Урал» под навес, заглушил двигатель. Собаки вертелись рядом, крутили хвостами.

– Кинь пивка, – попросил Таранов. Лешка метнул пластиковую бутылку, Иван поймал его одной рукой. При ударе об ладонь баллон слегка завибрировал от распирающего его внутреннего давления. Внезапно Таранов подумал, что и в Лешке скрыто такое же внутреннее напряжение.

Таранов очень хотел помочь. Вот только не знал – как.

…Напарились от души. Выскакивали из бани и прыгали в озеро, распугивая рыбу в недалеких камышах. Прозрачная вода ласкала кожу, остужала, смывала банную истому. Даже Лешка незаметно для себя расслабился, повеселел. Пил вместе с мужиками пиво и даже шутил.

После бани сели за стол на крыльце. Уже совсем стемнело, потянул с озера легкий ветерок, проявились в небе звезды. Мужики пили самогон, Лешка – пиво. Закусывали копченой плотвой. Дядя Саша рассказывал истории, которые случались с ним за время службы по лесной части. Было их множество…

– А вот еще, Леша, был, стало быть, такой случай, когда я еще совсем малец был. Годов двенадцати, не более. Еще Сталин был живой… да. А нас с сестрицей тятя послал за дровами в лес, стало быть. Дело-то на ноябрьские, снег уже лежал. Нам бригадир Мальчика дал… Мальчик старый был, смирный, как пленный немец. Запрягли мы, стало быть, Мальчика в сани, поехали. Ехать нам в сторону Внуто, недалеко… едем. Глядь – у дороги, в овраге, кто-то ходит. Да не понять в тёмках-то – кто? А уж и тёмки… Глядим с сестрицей: человек – не человек, зверь – не зверь. Подъехали мы, стало быть, ближе. Батюшки! Журавель. Мы-то малые, ума у нас нет. Дай, стало быть, поймаем. Бегали мы за ним, бегали… по снегу… в валенцах. А у него лапы длинные, он – от нас. Но не летит, а только бегает. Никак мы его изловить не смогли, а только, стало быть, устали. Дрова-то уж грузили, когда тёмки голимые. Домой с сестрицей вернулись, а нас матушка с тятей ну ругать. Они же боятся: ну как волки? В те годы их много было. Мы, стало быть, объясняем что, мол, журавель бегает в Митькином овраге. А нам не верят тятя с матушкой. Какой, мол, журавель, дурни? Ноябрь, снег, стало быть, лежит… вы что? Улетели они уж… курлы!

– А что же этот не улетел, дядя Саша? – спросил Лешка.

– Что же не улетел? Ты у него и спроси… Больной, видать, на крыло или раненый. Не мог, стало быть, он улететь.

– А потом что с ним стало? – снова спросил Лешка.

– Потом его мальчишки палками забили, – ответил дядя Саша.

И все за столом замолчали. Слышно было, как плещется рыба под берегом… тихо было, тихо. И бежал по ноябрьскому снегу раненый журавль, вскидывая голенастые ноги. Громко свистели малолетние убийцы с палками в руках. Ослабевшая от голода, замерзшая птица тщетно пыталась убежать. Курлы, вырвалось из журавлиного зоба, курлы… Суковатая березовая палка догнала, вращаясь, ударила по ноге. Журавль упал, ткнулся клювом в снег. Свист приближался. Одним глазом птица увидела серое ноябрьское небо, сыпавшее снежную колючую крупу… Раненые журавли не летают… курлы.