Лукас взял перо, так и не подняв взгляд. Он слышал, как она вышла, но не шевельнулся. Пока они ждали служанку, Дерек молчал, словно давая Лукасу время обдумать письмо. Лукас и обдумал: это его не затруднило. Он редко писал Рыси, и всегда одними и те же словами.

Закончив, он запечатал письмо. Дерек немедленно передал его — уже не служанке, а караульному патрицианцу. Распоряжения он отдавал, стоя у самой двери, так тихо, что Лукас не расслышал. Впрочем, он был уверен, что Дерек знает, где сейчас находится Рысь, и следит за ней не менее пристально, чем за самим Лукасом. Эта мысль была едва ли не первой приятной мыслью за весь вечер — хотя бы в чём-то Дерек ошибался, придавая ему куда больше значения, чем следовало.

— Я правда рад, что мы поладили, — сказал Дерек, когда они снова остались вдвоём.

— А я пока не знаю, рад ли. Посмотрим. Дерек, ещё одно…

— Да? — охотно откликнулся тот. Лукаса снова кольнуло неприятным ощущением, что он продался куда дешевле, чем мог бы, и Дерек понимает это лучше, чем он сам.

— Если возможно, пусть Петера Локрида оставят в покое. Я не думаю, что он станет болтать. Да и Марвин наверняка не сказал ему ничего важного.

Дерек взглянул на него долгим, задумчивым взглядом — словно хотел спросить что-то, но так и не спросил. Только кивнул:

— Хорошо, Лукас. Я прослежу.

— Спасибо. А теперь, — Лукас взялся за кувшин, — давай всё-таки выдуем это пойло. Оно того воистину стоит.

Так далеко на север Марвин никогда прежде не забирался. В последнюю войну он, как и остальные войска короля, дошёл лишь до Уоттерино. Дальше начинались земли, принадлежащие непосредственно герцогине Пальмеронской. Прошлой осенью они выжгли там всё, оставив чёрные проплешины на земле, тронутой тонкой пеленой первого снега. Те из бунтовщиков, кто уцелел в последней битве, бежали на север. Их было велено не преследовать — король решил проявить великодушие, втайне, видимо, рассчитывая, что кто-нибудь из заочно помилованных выдаст его сестру. Впрочем, в таком случае ему вряд ли стоило раздавать их земли своим вассалам. Как бы там ни было, дальше на север они тогда не пошли, и большинство соратников Марвина были этому рады. Никому не хотелось встретить зиму на Запястье, не говоря уж о Длани. Но сейчас путь Марвина лежал на север, он и шёл на север. Так далеко, как никогда прежде.

Через день после того, как он миновал Уоттерино (город оправился от штурма и вполне безболезненно переживал зиму), начались леса. Объехать их не было никакой возможности: за Уоттерино ещё в начале зимы с гор сошла лавина, перекрывшая единственную дорогу. И теперь Марвин понимал, почему королевские войска прошлой осенью не двинулись дальше на север: в дремучих чащобах здешних лесов было легко прятаться разрозненным группам, армия же увязла бы в них намертво. Это оказались бы глупые и ненужные потери. Одинокому всаднику, пробиравшемуся буреломами, терять было нечего, кроме собственной жизни и жизни своего коня, и временами Марвину казалось, что пешим он прошёл бы здесь легче. Не приходилось бы то и дело останавливаться и прорубать проход в сплетающихся ветвях. Дорога? Да какая к бесам здесь дорога — так, звериные тропы, и те напрочь замело. Возможно, летом леса выглядели приветливее, да только у Марвина не было времени ждать до лета. Уж Мессера-то точно не станет до той поры отсиживаться в Мекмиллене. По правде говоря, Марвин сомневался, что она вообще до сих пор там.

Мекмиллен… бесы бы его побрали. В Уоттерино Марвину сказали, что езды туда по нынешней погоде — на два дня; шёл уже четвёртый, а лес всё не кончался. И ведь с погодой Марвину, по словам местных, повезло: уже неделю стояли ясные дни, без ветра, без метели. Снег, устилавший равнину, слепил глаза, а под сенью деревьев отливал синевой. Навалило его здесь порядочно, стоявший в последние недели мороз превратил бесконечные сугробы в огромные, сверкающие на солнце валуны. Марвин прямо-таки ждал, что вот-вот его кобыла ступит в яму и сломает ногу. Но норовистая Ольвен шла ровно, ступала чутко, словно наперёд зная, где снег смёрзся достаточно, а где провалится под её копытом, и до сих пор Марвину не в чем было её упрекнуть — не считая того, что она по-прежнему предпочитала слушаться собственных капризов больше, чем его приказов. Само собой, при таком раскладе Марвин вспоминал королеву чуть не по десять раз на дню. И мысли эти приятными не были, тем более что кругом оставались всё стволы, сучья да коряги, укрытые нависающими шапками снега, и никакого просвета за сплетающейся чёрно-белой чащей.

А потом он выехал к озеру. В Уоттерино об этом озере ему никто не говорил, из чего Марвин заключил, что всё-таки сбился с пути, несмотря на то, что, как ему казалось, уверенно держался солнца, и занесло его Ледоруб знает куда. От этой мысли он выругался вслух — так громко и яростно, что Ольвен тревожно повела ушами. Она остановилась, нерешительно переступила с ноги на ногу, словно отказываясь идти дальше. Марвин обвёл взглядом поверхность озера, обозначенную лишь скрюченными скелетами карликовых ив вдоль кромки берега. Если бы не эти ивы, росшие лишь у воды, озеро можно было бы принять за поляну: куда ни кинь взгляд, всюду ровным покрывалом — девственный снег. Уж слишком ровным: видать, намертво примёрз ко льду, затянувшему поверхность воды. Насколько прочен этот лёд, Марвину вовсе не хотелось проверять.

А паршивее всего было то, что на этом берегу кустарник подступал к самой воде и сплетался ветвями намертво. Обычно Марвину удавалось обогнуть такие буреломы — удастся и сейчас, да только придётся для этого возвращаться шагов на триста назад и заново прорубать путь, забирая на сей раз восточнее или западнее, чтобы обойти воду… что означает — ещё сильнее отклониться от нужного направления.

И ведь уже начинало темнеть. Стало быть, снова бессонная ночь у то и дело гаснущего костра. Спать было нельзя — замёрзнуть недолго, к тому же у Марвина почти закончился провиант и овёс для кобылы. Теперь он был склонен думать, что тот трактирщик в Уоттерино узнал в нём королевского воина и мстительно отправил ложным путём. А это значит, что помрёшь ты здесь, Марвин из Фостейна, и королеве Ольвен не понадобится рубить твою дурную башку…

И всё же Марвин пошёл бы в обход, если бы лес здесь не был таким неподвижным. Конечно, он и прежде буйством жизни не отличался: только иногда заяц проскочит или лисица, ночами вдалеке выли волки, а один раз Марвин наткнулся на огромный сугроб, весьма напоминавший медвежью берлогу, и тихо обогнул его, не потревожив спящего зверя. Но лес жил: качались деревья на ветру, роняя снежную порошу с ветвей, и мороз был словно живым существом, то крепко сжимавшим, то чуть разжимавшим челюсти. А здесь, у озера, всё это прекратилось. Лес застыл, и ни одна веточка, ни единая снежинка не шевелилась, даже мороз будто ослабил хватку, отступая и затаиваясь — в точности как Марвин, кравшийся мимо медвежьей берлоги…