Когда Лукас спустился вниз, вернувшиеся наёмники уже почти разошлись. Лукас спросил у одного из них, куда девали девицу.

— Лортас куда-то уволок, — лениво ответил наёмник. По его взгляду было ясно, что мечтает он сейчас о горячем гроге и тёплой постели, а никак не о беседе с заказчиком.

— Вы там руки-то особо не распускали?

— Особо? Не-а, — неохотно отозвался наёмник. — Как и было велено. Да и девка почти всё время в обмороке провалялась, а мы как-то по мертвякам не того…

Не став дослушивать сей образец высокоморальной речи, Лукас вернулся в замок и почти у входа столкнулся с Лортасом, хмурым, злым и явно уставшим как собака. Тело, завёрнутое в белый плащ, было всё так же переброшено через его плечо.

— Куда это? — рявкнул он.

Лукас молча забрал у него бесчувственно тело, взял на руки. Голова девушки откинулась назад, русые волосы заструились к земле.

— Плату у Хирта получишь, — сказал он и шагнул вперёд. Лортас невольно посторонился, и Лукас прошёл мимо.

Комнату для пленницы он присмотрел ещё вчера — недалеко от своей, с большим камином. Прогреть её он тоже распорядился вчера — Хирт не возражал. Вот только простыни на кровати отсырели. Лукас положил девушку на постель, развернул плащ, в который её закутали. Она была маленькая, тоненькая, на бледном лице засохли дорожки слёз, русые волосы слиплись от грязи. Лукас смотрел на неё какое-то время, потом выглянул в коридор, громко кликнул прислугу. Дозвавшись, велел принести тёплой воды, горячего вина и нюхательной соли. Потом вернулся в комнату и встал у окна, скрестив руки на груди. Недовольство, приглушённое попойкой с Хиртом, понемногу возвращалось и теперь неуклонно росло. Но выбора не было, и это раздражало его ещё сильнее.

Ждать слугу пришлось ровно столько, сколько нужно, чтобы приготовить воду и подогреть вино. Всё же слуги у Хирта были вышколенные, что, впрочем, не удивительно. Лукас приказал поставить всё принесённое на столик в изголовье кровати, дождался, пока слуга выйдет, и взялся за флакон с нюхательной солью, но она не понадобилась. Девушка, видимо, отогревшись в тепле, стала приходить в себя. Когда она застонала, Лукас развернулся к ней — так, чтобы его лицо было первым, что она увидит, когда очнётся. И когда её глаза наконец распахнулись, то сначала в них появилось смятение, и лишь потом — страх.

— Месстрес, не бойтесь, — сказал Лукас, не давая ей времени прийти в себя окончательно. — Здесь вам ничего не угрожает.

Он отвернулся, и вскакивала, металась и забивалась в угол она уже без его пристального внимания. Лукас тем временем налил в чашку горячего вина, поболтал, смешивая специи, потом повернулся к девушке, отпил из чашки и протянул ей.

— Возьмите. Выпейте. Вы должны согреться.

Она глядела на него ошарашенными, пугающе большими глазами — такие глаза бывают у больных тифом. Но эта девушка не болела, по крайней мере пока: на ней было лишь шерстяное домашнее платье, и она ехала в нём по морозу почти двое суток, а Лукас не хотел, чтобы она умерла от воспаления лёгких. Он вообще не хотел, чтобы она умерла. До того момента, как увидел её — ему было всё равно, а теперь не хотел. Она ни в чём не была виновата.

— Пейте же. Вы ведь видели — я сам это пил, здесь ничего не подмешано. Ну, не бойтесь.

Поняв, что из его рук она ничего не возьмёт, Лукас поставил чашку на столик и отошёл к камину. Отвернулся, чтобы лишний раз её не смущать, и только слышал, как она пробирается к столику — тихо, словно мышка. Попытается на него напасть или нет? Да нет. И не в том дело, что умна, — духу не хватит.

Когда он обернулся, она сидела на постели и пила, жадно, большими глотками, не морщась, будто он налил ей студёной воды, а не крепкого пойла. Потом поставила чашку обратно на столик и, взглянув на Лукаса, спросила:

— Кто вы?

«Это не так должно было произойти, — думал он, глядя в её детское, очень серьёзное и оттого невероятно милое лицо. — Ты не так должна была увидеть меня впервые. Нет, я должен был подвернуть ногу в землях твоей семьи, когда ты возвращалась бы с конной прогулки. Ты пригласила бы меня в ваш замок, и там я рассказывал бы тебе страшные сказки о той, которая умерла , прикидываясь человеком, не подозревающим, что у женщин между ног. Я бы пудрил тебе мозги, очаровывал и отталкивал, я читал бы тебе нотации о чести и верности, потом бы напился с твоим отцом и, может быть, пустил слезу — да, это непременно, таким, как ты, это очень нравится. А наутро ты бы не могла понять, не сон ли всё это. Это заняло бы у нас три дня, а потом приехал бы Марвин из Фостейна, твой Марвин, за которого ты собралась замуж. Он вошёл бы в гостиный зал и увидел меня в кресле у камина, с кубком вина в руке, с перебинтованной ногой на бархатной скамеечке, и тебя напротив меня, с книгой, которую ты бы мне читала вслух, чтобы больше не слушать, как я тебе сладко вру… И он не смог бы убить меня, потому что я гость в твоём доме, а потом бы я быстро собрался и уехал, и ты бы не понимала, почему, зачем… ты бы тосковала, а я бы тебя не звал. И поэтому ты пришла бы сюда. Ты бы всё равно оказалась здесь.

Ты должна была прийти сюда сама, а тебя привезли, перекинув через луку седла. Это гнусно и… и неправильно. Наверное, это дурной знак», — подумал Лукас, но тут же отогнал эту мысль. В знаки, что дурные, что счастливые, он не верил. Так или иначе, ему была нужна Гвеннет из Стойнби, невеста Марвина, и вот она здесь. Неважно, почему. Но раз уж всё вышло так гнусно, будем гнусными до конца и скажем правду, коль уж не вышло начать с вранья.

— Месстрес Гвеннет, я сэйр Лукас из Джейдри, — сказал он. — И у меня дело к вашему жениху сэйру Марвину. Увы, у меня есть основания полагать, что он не согласится уладить их по доброй воле. Поэтому мне пришлось впутать в это вас. Мне очень жаль, и я приношу вам свои нижайшие извинения. Скажите, если я могу загладить свою вину.