Аккуратные белые ширмы с некоторых пор прикрывали от нескромного взгляда Павлины санитарные удобства.

– Павла, посмотри на меня… Я ведь серьезно говорю. Немного осталось долечиться – ну зачем же опять все портить?! Выпишут – читай сколько хочешь…

– Тритан, ты мне никогда не врал?

Теперь она смотрела. Неотрывно, и взгляд ее был, как клещ.

Его рассеянные зеленые глаза мигнули:

– Врал. И признавался, что врал… Помнишь?

Она сглотнула. Она помнила; нагой смуглый человек на постели и полоска солнца на его шее, как галстук или как лезвие. Или как петля… Хорошенькие мысли.

И все-таки воспоминание о том дне принесло ей облегчение. Он был слишком светлый, тот день, чтобы задумываться о таких мелочах, как вранье…

– Тогда я говорил тебе… Что всякое вранье имеет предел. Я никогда не преступлю… черты. А в остальном – все мы понемножку врем, Павла. На вопрос «Как дела» отвечаем «Неплохо», даже если дела идут хуже некуда…

– Как дела, Тритан?

Он улыбнулся:

– Молодец…

Протянул руку; она хотела отстраниться, но в последний момент все-таки поддалась.

– Дела не очень хорошо, Павла. То есть с тобой, по-видимому, будет все нормально, но вот мои собственные дела…

– Ты хочешь повторить подвиг Доброго Доктора? Состричь с меня мое везение, будто шерсть с овечки?

Она хотела увидеть его замешательство – но тщетно. В глубине его глаз ничего не изменилось. И не дрогнули зрачки.

– Кович сказал тебе, что я вивисектор?

– Зачем я тебе нужна, Тритан?

Его глаза наконец-то померкли. И голос соскользнул вниз, сделавшись уже не гулким – хриплым:

– Ты не догадываешься?

– Я думаю, ты меня любишь, – пробормотала она неуверенно.

– А Кович сказал, что я тебя использую?

– Тритан, а вообще-то возможно притащить в телестудию саага? Куклу, конечно же, куклу… У вас в центре реабилитации, ты говорил, есть один – в музее…

Он вздохнул. Убрал руку с ее плеча:

– Так… и кто его притащил?

– Не ты, – сказала она миролюбиво. – Кто-нибудь.

– Кто-нибудь…

Он поднялся. Отошел к окну; Павле показалось, что он сейчас попробует сесть на узкий подоконник, уже потом она с опозданием вспомнила, что сидеть на подоконниках – манера Ковича.

– Не хотелось бы об этом говорить, все-таки не я твой лечащий врач… Ну ладно. Каких он был размеров… этот сааг?

Павла невольно содрогнулась. Стиснула зубы – не хватало еще выдать дикий страх перед одним только воспоминанием.

– Высотой… как два человека.

– Значит, ты видела его глазами сарны?

Павла молчала. Не поняла.

– Есть специальные исследования, – скучным голосом сказал Тритан. – Соотношение ростов… Сааг по отношению к человеку такого же размера, как небольшой медведь. Никак не в два раза выше.

– Разве в Пещере есть люди? – спросила она машинально.

Тритан поморщился:

– Это сравнительное исследование, сделанное на основании косвенных данных… Все имеющиеся модели саагов выдерживают эту пропорцию. Сама понимаешь, их не школьники мастерили… Зато с точки зрения сарны сааг – как раз вдвое больше; если того, что ты видела в студии, смоделировали бы злодеи-доктора… он был бы размером с медведя. Но его смоделировало твое сознание – учитывая те представления о саагах, которые имеются у сарны…

– Пусть мне отдадут книжку, – сказала она со слезами в голосе.

Тритан отвернулся:

– Я попрошу… Бариса. Думаю, он откажет.

– Тебе? – она желчно усмехнулась.

– А почему у меня должны быть какие-то преимущества?

– У сокоординатора Познающей Главы? Что, неужели никаких?

Тритан не оборачивался. Смотрел в окно, на фонтан с каменным рыбаком, а у рыбака, всем известно, вечно пустой невод…

– Никаких, Павла. В твоем случае – никаких… Потому что сокоординатор хочет, чтобы ты была здорова.

«Ты здорова, Павла», – явственно сказал в ее ушах другой голос. Напряженный и глухой.

– Тритан!!

Он испуганно обернулся:

– Что… ты?..

Павла стояла рядом с кроватью. Закусив губу, чувствуя, как немеют щеки:

– Тритан… если ты… мне врешь… ты же… я хочу… тебе верить… Тритан, только не… понимаешь… Тритан?!

Вместо ответа он обнял ее. Заключил ее в себя, как в кокон.

Она не видела его глаз.

Возможно, это к лучшему.

(Карниз был шириной в ступню. И очень неприятно, что скала нависала над ним, выпирала брюхом, как живот толстяка нависает над ремнем.