Вор, разбойник и грабитель национальности не имеет, с тоской думал Серов.

К вечеру ливень стих, но легче не стало – воздух казался густым, насыщенным влагой, как в парной. Баню Серов любил, но в разумных пределах, по часу за один сеанс, и представить не мог, что когда-нибудь придется в бане есть и спать. Да еще в такой, где ползают змеи, крокодилы и прочая нечисть.

Ван Мандер опасался вести корабль по ночной реке, и в темное время суток «Ворон» замирал у берега, цепляясь за дно якорями. На этот раз стоянка была выбрана удачней – большой остров с невысокими, перевитыми лианами деревьями. Река разливалась здесь шириной в семь или восемь миль, и на юге и севере едва виднелись темные полоски джунглей. Съехали на берег, распугали полчища кайманов, тех, что помельче, зарубили топорами, разожгли костры, поужинали, выпили порцию рома и вернулись. Спать в этом крокодильем раю не рисковал никто, даже самые отчаянные вроде Хрипатого Боба и Страха Божьего.

Как обычно, Эдвард Пил, помощник капитана, обошел корабль от бака до юта, проверяя, все ли в порядке, и назначая вахтенных. Серов старался не попадаться ему на глаза, но «Ворон» – судно тесное, на нем не спрячешься. Не исключалось, что Пил разыскивал его с особым рвением, чтобы поставить в ночной караул. Французы были Пилу очень не по душе, тем более – французы-умники, потомки маркизов и остальных благородных персон. Граф, а может, герцог, коему Пил проткнул селезенку, являлся французским посланником в Лондоне, и этот подвиг мог стоить Пилу головы. К счастью для него, граф выжил, и Пил отделался ссылкой в заокеанские колонии.

Шагая по квартердеку и изредка перекликаясь с Люком Форестом, дежурившим на баке, Серов размышлял о человеческой природе, склонной даже в плохом искать хорошее. Разбойничья шайка, в которой он очутился, была, пожалуй, не самым худшим вариантом для странника во времени – здесь не требовали ни бумаг с печатью, ни объяснений, откуда он и кто таков на самом деле. Законы Берегового братства не касались предыстории, которую любой бандит и каторжник мог измыслить как ему хотелось. Скажем, Морти утверждал, что он сын англиканского пастора из Ковентри, высланный на острова по недоразумению: дескать, нес папаше церковную кружку с деньгами, а шериф решил, что кружку сперли, – и все потому, что Мортимер залез разок-другой к шерифовой жене в постель. Брюс Кук, шотландец, был, по собственным его словам, патриотом и поборником свободы и грабил лоулендеров [54] исключительно из принципа; Люка Фореста, драгуна, сослали на Барбадос за разногласия с сержантом – тот налетел на ножик, которым Форест чистил яблоко; Жак Герен, пригожий малый, бывший конюх графа Дюплесси, совратил его племянницу – совсем уж нелепая вещь, ибо племянниц у графа не имелось, а только одни содержанки. Таких побасенок у каждого был ворох, и Андре Серра, внебрачный сын маркиза, не являлся в этом смысле исключением.

Лгуны, воры, грабители, убийцы? Кем они были, люди на палубе «Ворона»? Все же разбойничьей шайкой? Сейчас, шесть месяцев спустя, Серов не рискнул бы на этом настаивать. Шайки сбегаются и разбегаются, а команда «Ворона» – тем более Береговое братство – казались структурами устойчивыми, рассчитанными на годы и десятилетия. Постепенно, день за днем, он постигал тот механизм, ту внутреннюю иерархию, что обеспечивала им стабильность. Ему уже стало понятно, что основой того и другого были суровые законы Берегового братства, ненависть к испанцам и партнерство – особенно последнее, отчасти заменявшее семью. Конечно, имелись в экипаже одиночки, но в большинстве своем он состоял из групп, включавших двух, трех, четырех партнеров, наследников друг друга, соединенных приятельской связью. Такие люди спали рядом, ели из одного котла, делились ромом, сухарем и женщиной, вместе пили, развлекались и сражались. Их союз был чисто добровольным, не зависящим от власти капитана, но дальше эта власть объединяла их в ватаги по двадцать—тридцать человек, боевые подразделения и вахты, аналогичные взводу и возглавляемые сержантами. Таких на «Вороне» насчитывалось пять: команды Чарли Галлахера, Клайва Тиррела и Руперта Дойча, а еще канониры, что подчинялись Теггу, и стражи порядка – Кактус Джо, Хрипатый Боб, Бразилец Рик и четверо братьев-скандинавов. Эти, самая верная опора капитана, играли роль полиции и обладали кое-какими привилегиями – скажем, драить палубу и пушки им не приходилось. Офицеры и корабельные мастера, боцман, плотник, оружейник и другие, были как бы сами по себе, но в то же время соединенными с командой прочной связью. Каждый мастер располагал помощниками, из тех, кто владел пилой и топором, мог починить мушкет или разорванный парус; свои помощники были у хирурга и Тома Садлера – люди, умевшие перевязывать раны или прикинуть ценность добычи. Кроме того, ватага Тиррела считалась вахтой капитана, Галлахера – вахтой шкипера, а Пил начальствовал над взводом Дойча. Серов вполне вписался в эту структуру – имелись у него ватага и подельники и даже шеф офицерского ранга.

На борту «Ворона» Садлер, которому стукнуло шестьдесят, считался старшим по возрасту, ходившим еще с Олоне в Маракайбо и Морганом в Панаму – живая летопись схваток и битв, кровавых дележей и буйных пьянок, когда за ночь просаживались в кабаках Бас-Тера и Порт-Ройяла целые состояния. Рассказать он мог о многом, и Серов такой возможности не упускал, памятуя, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Так ли, иначе, но старый казначей сделался его наставником в законах Берегового братства; Садлер, вне всякого сомнения, был одним из толкователей этого неписаного кодекса, хранившегося в памяти нескольких десятков ветеранов.

Главное правило звучало так: порядок на борту, гульба в порту. Берег являлся местом свободы, ограниченной лишь толщиной кошелька, но дисциплина на судне была железной. За драку били линьком и протаскивали под килем, за убийство вешали, за воровство рубили пальцы; неподчинение старшим и трусость в бою карались, в зависимости от последствий, лишением доли или головы. В то же время пиратский круг мог на законных основаниях сместить неудачливого капитана или расправиться с ним при подозрении в мошенничестве, хотя так получалось не всегда: по словам казначея, Морган нередко обманывал соратников, но все, кто пытался его уличить, покоились на дне морском. Существовала также роспись выплат за увечья: потеря правой руки – шестьсот песо, потеря левой – пятьсот, и так далее, до глаза и пальца, которые оценивались в сотню. Впрочем, все эти доли и выплаты могли выдаваться не в звонкой монете, а в награбленных товарах, мешках какао или сахара, в штуках ткани или кипах кож. Тогда добыча резко уменьшалась, так как в игру вступал перекупщик.

– Не спи, посматривай! – донеслось с бака, и Серов, очнувшись от дум, ответил протяжным возгласом. У борта что-то плеснуло, он перегнулся через планшир, всматриваясь в темную воду, и встретил взгляд неподвижных зрачков рептилии. Раскрылась пасть, будто приглашая его изумиться величине чудовищных клыков, и со щелчком захлопнулась. Серов вздрогнул. Крокодилы в зоопарке не производили такого устрашающего впечатления – может быть, потому, что не рассматривали посетителей как пищу? Да и размеры у них были поскромней – кайман, с которым переглядывался Серов, достигал трехметровой длины.

– Голодный? – Он выставил над бортом дуло мушкета. – Угостить свинцовой блямбой?

– Что там у тебя, Эндрю? – поинтересовался Люк.

– Крокодил. Пасть как сундук богатого испанца, только без серебра.

– Вот и отправь его жрать испанское дерьмо! – Люк Форест выругался и зашагал обратно к носу.

Да, не любили тут испанцев, сильно не любили! Ни в Новом, ни в Старом Свете, ни в прошлом, ни в позапрошлом веках! Садлер полагал, что нелюбовь идет от зависти к испанскому богатству, но точка зрения Росано, ученого мужа, была вернее: боялись – и потому ненавидели. И века не прошло с тех пор, как Испания считалась самой богатой, самой могучей и грозной державой западного мира, владычицей морей и стран, правившей Италией, Фландрией и такой территорией за океаном, что ее хватило бы на две Европы. Плыл в Испанию неиссякаемый поток золота и серебра, были у нее лучшие корабли и скакуны, лучшие клинки и пушки, лучшие мореходы и солдаты, и потому Испания всегда была права. И делала она то, что еще не забыли и не простили: жгла еретиков живьем, грабила чужие земли, грозила вольным городам, республикам и королевствам и даже торговала Божьей благодатью и отпущением грехов. Помнилось Серову, что в этих республиках и королевствах творились такие же жестокости, а их владыки были не добрей испанских, однако беднее и слабей. Но в проявлении власти испанцам не уступали – если не жгли, так вешали, рубили головы и высылали подданных в колонии.