— Это же Нигерия!

Ажарату Аканке шутливо развела руками над своим столом, сочувствуя Майлсу Доннеру, задержавшемуся в лагосском аэропорту по вине иммиграционных служащих.

— Англичане покинули страну семнадцать лет назад, но гражданские служащие, занявшие их посты, по-прежнему считают, что главные признаки компетентности — неразборчивое произношение и чистая белая рубашка. — Ажарату улыбнулась. — Можете рассказать моему отцу, если хотите отмщения, и он сгноит вашего обидчика в болотах Варри. Он только и говорит о том, как вы спасли его дочь. Когда не выходит из себя, вспоминая мою выходку.

Доннер усмехнулся.

— Судя по всему, у него крутой нрав. А вы как поживаете? Рады, что оказались на родине?

— Конечно. Я чувствую такое возбуждение. Наверно, вы испытывали такое же чувство в Израиле, когда ваша страна была молодой.

— Я жил в Англии и все главное пропустил, — ответил Доннер и бросил на нее быстрый взгляд. — Как ваша рука?

— В полном порядке.

— Ваша больница — лучшая из всех, какие я видел в Африке.

— Разумеется, — ответила Ажарату с улыбкой. — Она находится в самом богатом квартале Лагоса.

— Наверно, ваш отец хочет, чтобы вы все время находились у него под рукой.

Ажарату замолчала и бросила взгляд на заметки в настольном календаре. День выдался тяжелый. Но все же он намного легче, чем любой час учебы в Лондоне. Наконец, неуверенно улыбнувшись, она задала вопрос, уже давно витавший в воздухе:

— Как он там?

— А я надеялся, что вы мне расскажете, — ответил израильтянин.

— Мне ничего не известно.

— Последнее, что я знаю о нем: он отплыл из Дурбана.

— Вы связывались с ним по радио?

— Я выхожу на связь каждый день в восемь вечера по Гринвичскому времени, как было условлено. Может быть, неделю назад он ответил — я не уверен. Его сигнал — если это, конечно, его сигнал — был очень слабым, как будто у него сели батареи.

Ажарату сказала:

— Я надеялась, что он свяжется со мной и скажет, что пришел в себя.

— Вы верите, что такое случится?

Она покачала головой:

— Нет.

— Доктор Аканке, вы не думаете, что он не в своем уме?

— Нет.

— Как вы полагаете, что он собирается делать?

— Я боюсь, что он попытается потопить «Левиафан» и погибнет.

— У вас есть какие-нибудь предположения о том, где он может напасть на танкер?

Ажарату поглядела из окон на белые здания центральной части Лагоса.

— Ни малейших, — ответила она. — Зачем вы меня спрашиваете?

Доннер объяснил:

— Если с ним что-нибудь случилось, я должен знать, где его искать.

— Что с ним может случиться?

— Кораблекрушение. Авария. Нападение туземцев, наконец. Вы понимаете, что я имею в виду. Мне кажется, он нуждается в помощи.

— А может быть, он хочет, чтобы его оставили в покое?

— Возможно, — небрежно сказал Доннер. — Разумеется, ответ на эти вопросы мы получим очень скоро.

— Каким образом?

— На прошлой неделе «Левиафан» отплыл из Кейптауна. По расписанию он должен прибыть в Персидский залив через четыре дня. Если в течение следующей недели, когда он загрузится и отправится в обратный путь, Харден не нападет на него, мы поймем, что либо он нуждается в помощи, либо утонул. Конечно, может быть, он планирует напасть на загруженный танкер, и в этом случае...

— Он этого не сделает, — твердо возразила Ажарату. — Он никогда не потопит корабль, груженный нефтью.

— Как именно он собирался потопить «Левиафан»?

— Он не говорил мне. Кроме того, если он погиб, какое это имеет значение?

— Только то, что способ, которым он намеревается потопить корабль, может указать нам, где его искать, если ему нужна помощь.

— А если нет?

— Я боюсь, отсутствие связи с ним означает, что он попал в беду.

— Но вы же сказали, что у него сели батареи.

— Севшие батареи означают отсутствие топлива. А отсутствие топлива означает, что если он попал в штиль, то не сможет завести мотор. Может быть, он до сих пор торчит в полосе штиля.

— Это было бы чудесно, — сказала Ажарату. — «Левиафан» избежит встречи с ним, и, когда поднимется ветер, он приплывет в ближайший порт и свяжется с вами или со мной. Честно говоря, я очень надеюсь на последнее. Я хочу еще раз попытаться отговорить его.

— В самом деле? — спросил Доннер.

— Конечно. Это же безумие.