– Я не военный человек. Если можно, отправьте меня обратно в лагерь… Я могу лечить людей, я полезен…

– Хорошо, – с внезапной легкостью согласился Седов. – Ваше желание будет выполнено. Скажите, вы можете объяснить мне, что это за предмет?

Седов указал на большой, оправленный в золото аквариум, доставленный в его кабинет из Кремля.

Гурехин сделал шаг к сфере, как слепой, огладил хрустальную поверхность, ощупал золотого единорога и, по-детски шевеля губами, прочитал надпись на подставке:

– Сандивогиус-сын… Откуда? Где вы взяли эту вещь?

– Аквариум доставили из немецкого замка Альтайн. Кстати, именно в этот замок советское командование и собиралось вас направить.

– Хорошо, я согласен! – поспешно проговорил Гурехин.

– Вот и ладушки, – сдержанно похвалил его Седов. – А теперь слушайте, Гурехин. Слушайте очень внимательно. По данным нашей разведки в замке Альтайн под Магдебургом обнаружена лаборатория. Нам необходимо ваше заключение по поводу имеющегося там оборудования. У вас под боком окажутся американцы, они не должны ни о чем догадываться. Для них вы будете советский офицер на должности коменданта замка. Действовать следует сообразно обстоятельствам и нашим шифровкам, которые вы будете получать еженедельно под видом циркуляров командования. Вам все ясно?

Гурехин кивнул.

– И еще… – Седов надолго умолк. На этот раз он подбирал слова с необычной для его бодрого ума трудностью. – С вами рядом постоянно будет человек Берии. Его фамилия Нихиль. Скажу без обиняков: берегитесь его. Отдел контрразведки некоторое время держал его на крючке по поводу его родственных связей в США, но если бы дело было только в родственных связях. Этот мелкий штабной служащий в звании капитана НКВД имеет подозрительно высокий статус. Бывал за границей, где контактировал с единственным иностранным журналистом, лично принятым Сталиным, Дюранти. Дюранти тесно связан с тайными обществами Англии и Нового Света. В 1936 году он на несколько месяцев вообще исчез из поля зрения разведки, а такой фокус под силу далеко не каждому. Надеюсь, вы убедились, насколько я вам доверяю лично, и в ответ жду вашей честности и доверия…

Гурехин вопросительно посмотрел на Седова и пожал плечами:

«Я готов помогать вам, разве не ясно…» – говорил его открытый, немного растерянный взгляд.

– Скажите, товарищ, – генерал замялся и решительно отер ладонью лицо, точно убирая с него липкую паутину. – Я, конечно, не верю во всю эту чертовщину, но могли бы вы к примеру…

– Изготовить «живую воду»? – спросил Гурехин.

– Да, что-то вроде эликсира, который омолаживает человека и продлевает жизнь на неограниченный срок: создать Воду воскрешения? – наконец нашел необходимые слова Седов.

– Я не имею права этого делать, – опустив глаза, ответил Гурехин.

– Почему? Вы отказываетесь? – с невольным упреком спросил его Седов.

– Мне не дано снимать печать смерти с Железного века.

– Понимаю… Но вы могли бы хотя бы пообещать добыть эту воду для первых лиц государства, для героев войны. Вы получили бы научный штат, лабораторию…

– А вместо этого получу новый срок за саботаж? – продолжил его мысль Гурехин.

– Постараюсь, чтобы этого не случилось, – не глядя в глаза, пообещал Седов.

Пошуршав в ящиках стола, он достал пачку «красненьких», перетянутых аптечной резинкой, и протянул Гурехину:

– Вот вам на первое время. На ваше имя забронирован номер в гостинице «Ленинградская». Сходите в кино, в театр. Навестите родных.

– У меня не осталось родных, – поправил его Гурехин.

– Тем не менее шофер и автомобиль в вашем распоряжении.

– А можно я поеду на метро? – внезапно спросил Гурехин. – Давно хотелось увидеть!

– Как вам будет угодно… – пожал плечами Седов. – Но в этом случае вас будут сопровождать.

– Чтобы я не убежал?

– На этот раз, чтобы с вами ничего не случилось.

23 апреля 1945 г. Замок Альтайн.

Природа равнодушна к делам человеческим: один поворот Земли, и синий цветок уже смотрит сквозь глазницы черепа, а малиновка вьет гнездо в ржавой солдатской каске. Пышнее цветут сады на остывшем пепелище, и всякое живое сердце вновь просит любви.

Замок Альтайн покачивался в тихой гавани весны, как старый, видавший виды фрегат. Сады кипели молочным цветением. Однажды тихим весенним вечером в замок вернулись ласточки. Они пролетели над зоной боев и принесли с собой тревогу и ожидание беды. При полной тишине с яблонь густо осыпались лепестки, а по ночам далеко на востоке вспыхивали и гасли края туч.

Старый мастер все реже вставал с постели. Элиза и розовый фламинго не отходили от него ни на шаг. В тот вечер Элиза хлопотала возле отца. Косые лучи закатного солнца били сквозь тучи ярким веером. За окном, распахнув прозрачные просвеченные солнцем крылья, реяли ласточки.