– Вы, что ли, Пашкины друзья? – осведомился дед, пожимая руки гостям. – Бизьнесьмены, туды его?

– Мы, – подтвердил Влад. – Меня Владиславом зовут. А это Денис.

– Чем занимаетесь? Какой такой бизьнесь, спрашиваю? – принялся пытать абориген.

– Мы лесом торгуем, батя, – как можно дружелюбнее ответил Рэмбо. – За границу.

– И Пашка с вами? – почесал подбородок здешний пахан.

– С нами.

– Ну, добро, раз так, – дядя Гриша окинул придирчивым взглядом рычащий американский внедорожник. Вытащил изо рта папиросную гильзу, сорить не стал, спрятал в карман ватника. Спросил, хитро прищурившись:

– Это и есть тот самый мерседесь, на котором новые русские по городам разъезжают?

– Он самый, – кивнул, улыбнувшись, Рэмбо.

– У Пашки другая вроде. Красная. Как он ее, заразу, обзывал, дай бог памяти? Бэха? Бума? Язык сломаешь, – дед махнул рукой, подошел к джипу. Покачал головой. – И дорогой, поди, черт? Небось, как две «Волги» стоит? – провел пальцами по капоту, по хромированному кенгурятнику. Хмыкнул. Пнул грязным сапогом литой колесный диск.

– Чуть меньше, – Невский мысленно расхохотался, переглянувшись с телохранителем. – Полторы.

Вдохнул полной грудью, достал сигарету, закурил. Огляделся. Не обманул Медведь. Место действительно красивое. Вид с высокого холма на зеленый сосновый лес и огромное, сверкающее внизу озеро открывался прямо-таки завораживающий. Лепота. Мечта художника. И воздух – чистый, прозрачный, наполненный ароматами весны и хвои, аж голова кругом идет. Впрочем, может быть, воздух здесь совершенно ни при чем и головокружение – всего лишь последствия контузии, помноженной на тряску по бездорожью.

– Красивая зверюга, – вздохнул старик. – И морда, глянь-ка, хищная. Злая. Того и гляди укусит. Но, нутром чую, жидковат ваш мерседесь. Супротив нашего рассейского козла не потянет. Чуть лужа поглубже, да пожиже – завязнет по самые яйца. И без трактора хрен выберется. Одно слово – заграница. Туды ее в качель.

– Это точно, – согласился Фрол. – Так и есть, дядя Гриша! Лучше родного «уазика» для наших стежек-дорожек ничего нет!

– Во, сам понимаешь! Значит, не глупый. Хоть и из Ленинграда. Тогда чего зря деньги тратить? – по-хозяйски строго осведомился практичный дед. – Девать тыщи некуда, бизьнесьмень?! Так старикам и детишкам голодным отдай. Все лучше, чем гробину эту куплять. И люди добрые тебе спасибо скажут, в ножки поклонятся, свечу за здравие поставят! – Судя по резко изменившемуся тону и активной жестикуляции, в бывшем партийном председателе благополучно сдохшего колхоза при виде дорогой иномарки вдруг проснулось обостренное чувство классовой справедливости. А это опасно. Им еще жить здесь минимум две недели. Бок о бок. И жить мирно. Значит надо срочно гасить, от греха, бунтарский дух, пока дедулю дальше не понесло и за язык не дернуло.

– Да правильно все, отец, – не отрываясь от созерцания пейзажа, тихим, успокаивающим голосом заметил Рэмбо. – И на детей-сирот, и на ремонт храмов порушенных мы, фирма наша коммерческая, регулярно долю отстегни… – Влад запнулся. Поправился торопливо: – Ну, денег даем, в смысле. И не за спасибо и поклоны, а просто потому, что мы можем это делать и хотим. А еще потому, что мы – русские люди. А не эти сволочи с Кавказа, которые приедут, засрут все, как Мамай, карманы рублями набьют и уедут в свою Чечню. Мы, бизнесмены, за страну, за ее будущее, за детей и стариков наших побольше многих картавых словоблудов болеем. Хоть и не показываем этого. Только правило есть такое, понимаешь, дядя Гриша? Если ты серьезный, уважаемый человек, занимаешься серьезным делом, всегда на виду, то и дом, и машина, и одежда, и даже жратва у тебя должны быть соответствующие. Иначе не поймут. Я, например, джинсы и свитер люблю носить, самогоночку под капустку квашеную очень уважаю. Холодец домашний с хреном люблю и суп из куриных потрошков. Но когда в ресторан приходишь, где на тебя все пялятся, надо быть в костюме, заказывать лангет в сухарях, жульен с грибами и пойло вонючее импортное, вроде виски. Так что зря ты так, батя. Не все, кто при деньгах, сволочи. Далеко не все, поверь.

Влад нахмурился, покачал головой, вздохнул прочувствованно. И это сразу помогло. Дед явно пожалел, что сболтнул гостям лишнего, пошел на попятную.

– Так я ж разве спорю, сынки? – помягчел старик. – Люди ж, они все разные! Как же не знать! Ну, вы, эта… – засуетился дядя Гриша, – ворота сами открывайте, на проволоке они, и во двор Пашкин заезжайте. А я сейчас ключ принесу. В комоде он у меня, – и провожаемый снисходительными взглядами Невского и Фрола председатель, прихрамывая, направился по тропинке в стоящий по соседству с пустующей избой Медведя еще более запущенный и неуютный даже с виду дом из черных от старости бревен.

– Звиздеть языком все горазды, – философски сказал вслед старику телохранитель. – А колхозные коровы, бля буду, у него сами по себе с голоду передохли. Он ни при чем. Алкаш Ельцин виноват.

– Ладно, хорош по ушам ездить, заезжай давай, – приказал Влад. – Вон там, у баньки, тачку поставь. Чтобы из любого окна видно было. Фиг их знает, местных Маугли. Скрутят чего-нибудь втихаря, потом хрен назад уедешь. Да и спиногрызы местные – тоже явно не тимуровцы, если Медведю верить.

– А когда они ими были? – ухмыльнулся Денис. – Разве что в черно-белых советских фильмах про пионэров. А в жизни – дремучая тупость, жлобство и врожденная злоба на всех, кто лучше тебя живет. Быдло – оно быдло и есть. И так у нас в деревне будет всегда. Потому как… особенности национального характера.

– Надо же. С чего такая внезапная злость на честных тружеников села? Подойди к тачке, глянь в зеркало, – улыбнулся Невский. – Джек-Потрошитель отдыхает. Колись давай, какая муха светлый образ Ильича обосрала?

– Да есть причина, – мотнул головой Фрол. – Это личное. Ты, вот, хоть родом из Питера, почти всю жизнь в Прибалтике прожил. С фашистами этими недобитыми. По характеру – те же немцы. Или финны, без разницы. Главное – все по линеечке, чистенько, аккуратненько. Каждый за себя. Значит, должен понять.