— Нет, спасибо.

— Тогда оставь свой телефон. — Он попытался придать голосу хоть немного энтузиазма, но голос не слушался. — Хочу снова с тобой встретиться.

— Не станешь ты со мной встречаться, но все равно спасибо. — У самой двери она обернулась: — Ты отлично трахаешься. Савич мне так и говорил.

Гордон Балью был одним из тех парней, что обречены идти по кривой дорожке еще до рождения. Мать не знала точно, кто его отец, и не слишком беспокоилась по этому поводу — ребенка она бросила.

Ни одна пара, даже бездетная, не захотела усыновить ребенка с «волчьей пастью», поэтому, начиная с роддома, заботу о Горди взяло на себя государство. Так он кочевал из одного детского приюта в другой, пока не повзрослел и не сбежал от этой системы, чтобы попытаться прожить своими силами.

Из-за крошечного роста, уродливого рта и дефектов произношения всю свою жизнь он терпел бесконечные насмешки и издевательства. Сейчас, в тридцать три года, он весил от силы 120 фунтов — это со всей одеждой.

Дункану, пожалуй, было бы жаль Горди Балью, если бы он хоть раз попытался изменить свое положение, остановить скольжение по наклонной плоскости, начавшееся для него в тот момент, когда он выбрался из родового канала.

Сбежав из последнего приюта, Горди столько раз сидел в тюрьме, что, наверное, считал ее своим домом. Так, по крайней мере, казалось Дункану.

Он задумчиво смотрел в монитор, установленный в соседнем помещении с комнатой для допросов. Полицейский из отдела по борьбе с наркотиками вот уже несколько часов безуспешно пытался выжать из Горди хоть что-то.

— В Управление по борьбе с наркотиками сообщили? Еще один полицейский из того же отдела пренебрежительно хмыкнул:

— Эти ублюдки говорили, что Фредди Морриса шлепнули из-за нас. Думаю, мы с ними в расчете.

— А Фредди Морриса шлепнули из-за нас?

— Черт, конечно, нет, — тихо, но напористо сказал полицейский.

— Савич достал его из-под вашей охраны. Вашей.

— Ума не приложу, как это у него вышло, — примирительно проворчал тот, не обращая внимания на обвинение.

— У него бы и не вышло, — сказал Дункан, — если бы ему не помогли.

Офицер бросил на него острый взгляд.

— Изнутри? Хочешь сказать, кто-то из нашей команды нас выдал?

Это был скользкий вопрос; его обсуждение вызвало бурное негодование и протесты обоих отделов. Дункан все время держал в голове эту версию, но сейчас ее оставил.

— Где адвокат Балью?

— Он от него отказался, — ответил полицейский. — Сказал, что готов хоть сейчас подписать показания и сесть в тюрьму безо всякого суда.

Диди почти приплясывала на месте от нетерпения.

— Так нас к нему пустят или что?

— Милости прошу, — сказал полицейский.

У двери в комнату, где сидел Горди, Диди спросила Дункана:

— Ты кем был, когда мы допрашивали его в прошлый раз, — злым детективом или добрым?

— Злым. Пусть так и остается.

— Ладно.

Полицейский открыл дверь в маленькую невзрачную комнату и позвал ведущего допрос офицера к телефону:

— К тому же отделу убийств не терпится как следует отыметь нашего парня.

— Отдел убийств? — проскрипел Горди.

Офицер из отдела по борьбе с наркотиками отошел в сторону, пропуская в комнату Диди и Дункана.

— Он ваш. Развлекайтесь. — Он вышел, и за ним с грохотом захлопнулась дверь.

— Привет, Горди. — Диди села за низенький стол напротив. — Как дела?

— А как со стороны кажется? — проворчал он.

Не обращая внимания на прозвучавшую в его голосе иронию, она представилась:

— Помнишь нас? Это мой коллега Дункан Хэтчер.

— Я знаю, кто вы такие. — Горди настороженно взглянул на стоявшего возле стены Дункана: нога за ногу, руки скрещены на груди.

— Разве офицер не принес тебе попить? Что ты хочешь? — Она чуть привстала.

— Сядь, Диди, — вмешался Дункан. — И без этого обойдется.

Диди нахмурилась, изображая неодобрение, и села обратно на стул.

— Да, Горди, ты попался в неудачное время. У Дункана были на сегодня планы, а теперь ему приходится торчать здесь с тобой.

— А я вас не держу, детектив.

Но дерзости его хватило ненадолго. Он съежился под тяжелым взглядом Дункана.

— Нечего ходить вокруг да около, — сказал он Диди. — Предъявляй ему тяжкое убийство второй степени, и я поеду.