Когда она поднялась проститься с отцом, ее ожидал сюрприз. Доктор Том, закутанный в огромное кашне и одетый в клетчатую куртку, которую он считал идеальным костюмом для путешествий, отдавал противоречивые приказания Сюзи, склонившейся перед бесформенным, помятым чемоданом.

– А, вот и ты, – закричал он сердитым голосом, увидев Кэтрин. – Ты даже не смогла научить это несчастное создание упаковывать чемодан! Спрашивается, где тебя воспитывали?

Повернувшись к Сюзи, бросавшей на свою хозяйку взгляды замученного пуделя, он продолжал:

– Дитя мое, люди, которые не являются умственно отсталыми, обувь и книги укладывают поверх рубашек…

– Но, папа… – заговорила Кэтрин.

– Но, мистер… – взмолилась Сюзи.

– Потому что, – продолжал безжалостно доктор Том, – люди, которые не являются умственно отсталыми, то есть, к сожалению, меньшинство, захотят сменить обувь и прочесть хорошую книгу прежде, чем они подумают о смене рубашки. Не делай такого лица, Кэтрин. Я еду в Токио, хочешь ты этого или нет.

– Это утомительное путешествие, папа.

– Пф! – ответил доктор Том.

Вот каким образом они оказались в одном самолете, но на некотором расстоянии друг от друга, – по мнению доктора Тома, его дочь дрыгала ногами, как сумасшедшая, что мешало ему размышлять. На самом же деле он он спал Кэтрин должна была признаться себе, что присутствие отца удивительно ее успокаивало.

– Не желаете ли чего-нибудь выпить, мадам? – спросила стюардесса.

Стюардессе нельзя было отказать в догадливости. Кэтрин хотелось именно пить. С самого начала она курила сигарету за сигаретой, и у нее пересохло во рту.

– Благодарю. И пачку сигарет, пожалуйста.

– Вы хорошо себя чувствуете, мадам? Не дать ли вам журнал?

У стюардессы был профессиональный нюх и наблюдательность. Она догадывалась, что дама была расстроена, хотя на первый взгляд это было незаметно. А ведь ей платили деньги как раз за то, чтобы пассажиры не испытывали беспокойства.

– Все отлично, – сказала Кэтрин и смело посмотрела на улыбающуюся, красивую, но безличную стюардессу, склонившуюся над ней. «Ты лжешь›, – говорили глаза последней. „Лгу, – отвечали глаза Кэтрин, – но это касается только меня“. Стюардесса скользнула к следующему креслу. Она двигалась бесшумно, подобно санитарке в больших белых коридорах роскошных клиник.

Когда Патриции было семь лет, у нее был аппендицит и ее оперировали. С тех пор ей не приходилось лежать в больнице. Кэтрин вспоминала часы ожидания в вестибюле клиники, где стены, также как и все остальное, были покрашены блестящей масляной краской. Там тоже были журналы и сигареты. Коктейлей не было. Но Брандт принес с собой фляжку виски. Они пили, курили, рассматривали журнальные картинки – ожидание в больнице не сулит особого разнообразия. Аппендицит – не бог весть что. Но все же страшно, ужасно страшно. Одно хорошо, что страх был недолгим. Самое тяжелое страдание – это не самое сильное, а самое длительное.

На аэродроме в Уэйк Айленд доктор Том, воспользовавшись остановкой, переодел туфли и бросил на Кэтрин торжествующий взгляд человека не понятого, но который прав наперекор всем и всему. Теперь он читал Софокла в подлиннике. Это была далеко не единственная причуда доктора Тома.

Самолет набирал высоту. Тихий океан исчезал под блестевшими на солнце облаками. Такое удивительное свечение облаков можно увидеть только в этих широтах. Кэтрин закрыла глаза, но не спала. Она вновь переживала ночь бала и сумасшедшее утро с беспрерывными телефонными разговорами. Она вызывала Софи. Затем попыталась связаться с Бенсонами. Миссис Бенсон путешествовала по Европе. Была ли она в Риме или Париже, секретарша точно не знала. Но пусть миссис Ван Ден Брандт не беспокоится, она этим делом займется. Мистер Бенсон? Мистер Бенсон в Вашингтоне, у него встреча с президентом. Право, его не стоит беспокоить. Не может ли миссис Ван Ден Брандт позвонить попозже? Что? Извините меня, я не совсем хорошо поняла. Пожалуйста, повторите…

– Идите и занимайтесь своими делами, – повторила Кэтрин и повесила трубку.

Софи объяснила все довольно бессвязно. Выходило, что Патриция подверглась действию атомного излучения и это вызвало какое-то заболевание. Кэтрин находила это немыслимым. Что делала Патриция рядом с атомной бомбой? С ней же нельзя столкнуться на углу улицы. Софи ничего не знала, но – «Мама, я тебя умоляю, приезжай, умоляю, мама…» Ее голос дрожал. Кэтрин поняла: благоразумная Софи, невозмутимая Софи была в паническом ужасе. И по мере того, как Кэтрин приближалась туда, где находилась Патриция, ее охватывал тот же страх. Ей удалось взять себя в руки, она еще сохраняла контроль над собой, но сердце сжималось, и в глубине души она чувствовала себя несчастной.

Самолет пошел на посадку. Под ними был уже не Тихий океан, а Япония. Вот проносятся взлетные дорожки, вот и расписанный квадратами токийский аэродром Ханеда; полет замедляется, самолет садится. Последняя передышка кончилась, теперь придется столкнуться с правдой жизни.

На аэродроме Кэтрин ожидали Софи с мужем. Вид Гарри, конечно, соответствовал обстоятельствам. Кэтрин моментально почувствовала раздражение, но сейчас же, ее начали мучить угрызения совести. Но угрызения совести ее тоже раздражали, и получался какой-то порочный круг, в который она попадала каждый раз, когда встречалась со своим зятем.