Тем временем лорд Жофрей, престарелый муж леди Анны, подхватил лихорадку и умер. Однажды, лежа в постели, Анна порывисто обняла Уорика.

— Теперь ничто не мешает нам пожениться, мой обожаемый! Уорик отодвинулся в сторону, сел на кровати, свесив ноги, и запустил пальцы в волосы.

— Я больше никогда не женюсь, — ответил он.

Леди Анна суховато засмеялась, вставая на колени и чувственно проводя ногтями по его спине.

— Я заставлю тебя передумать!

Нет, не в ее силах заставить его передумать, хотя она легко умела воспламенять его чувства. Он повернулся и страстно обнял ее, желая утолить телесный огонь. Насытившись, он отстранился, и его мысли вновь вернулись к Женевьеве.

Ее образ преследовал его. Боже праведный! Он должен восстановить справедливость и вывести убийцу на чистую воду!

В апреле 1679 года Уорик в отличном настроении прогуливался с Карлом по Рыночной улице. Король искал кое-какие безделушки для своей жены, а Уорик — веер из слоновой кости для леди Анны.

Они зашли в таверну выпить по кружечке эля. Карл, стремившийся быть доступным для своих подданных монархом, непринужденно посещал публичные заведения. Он вызвал яркий румянец на щеках задохнувшейся от удовольствия служанки, ущипнув ее за выступающую часть тела, и наградил владельца заведения тяжелой золотой монетой.

Королевская стража маячила далеко позади, пока Уорик с королем весело смеялись в таверне. Наконец они вышли на улицу.

Вдруг над королем как будто нависла темная туча и, как молния, блеснул нож. Уорик протрезвел в одно мгновение и выхватил меч. Стычка окончилась моментально. Через секунду какой-то несчастный валялся в ногах у Уорика и причитал:

— Убейте меня, мой господин! Умоляю вас! Иначе меня ожидает тайбернское дерево…

— Тайбернское дерево — слишком большая роскошь для покусившегося на жизнь самого короля! — прогремел стражник, торопясь к месту событий. — Ты познакомишься со всеми ужасами, когда тебя растянут и четвертуют, мерзавец, а скорее задохнешься в огне, который взовьется до неба!

Преступника оттащили. Карл, глядя на друга темными прекрасными глазами, слегка вздохнул:

— Если бы в моей власти было что-нибудь сделать для несчастного. Этот человек наверняка сумасшедший.

— В таком случае его следует милостиво повесить!

— Повесить? Нет, люди сотнями умирают на виселицах за гораздо меньшие преступления: за украденный хлеб, за долги.

— Но ведь ты король.

— Мной управляет парламент, — сухо ответил Карл. — И я всегда помню, что голову моего отца насильственно разлучили с телом, поэтому я мудро подчиняюсь законам. Я очень люблю свою голову и корону на ней.

Через неделю Уорик трясся по тем же улицам в экипаже, направляясь домой в Северную Ламбрию. Карета остановилась, и он выглянул из нее, окликнув Джека, на этот раз служившего кучером:

— Почему мы стоим?

— Шествие на казнь, — отозвался Джек. — Каких-то трех злополучных колдунов ведут к тайбернскому дереву.

Уорик высунулся в окно. Толпа окружала повозку, двигающуюся вниз по улице. На ней сидели юноша, старик и женщина.

Женщина вдруг обернулась. Она была в грязных лохмотьях, но что-то в ней заставило его присмотреться внимательнее. Может быть, длинные волнистые волосы, покрытые дорожной пылью, но все же поблескивавшие на солнце; их каштановый цвет казался глубже под солнечными лучами. Она была молода, не старше двадцати. Подбородок высоко поднят, в глазах — огонь нескрываемого презрения. Тонка и патетична.

Не вожделение и не любовь приковали к ней взгляд Уорика Четхэма. Прищурив глаза, он попытался представить ее чистой и прилично одетой.

«Все равно ее жизнь оборвется через пару минут. А разве не драгоценен каждый момент жизни?» — размышлял он.

— Джек! — сказал он неожиданно. — Я слышал, что любой человек может быть спасен от виселицы, если кто-нибудь согласится связать себя брачными узами с приговоренным, прежде чем на его шее затянется петля. Это правда?

— Ага, — пробормотал Джек. — Так гласит закон.

— Джек! — решительно скомандовал Уорик. — Следуй за процессией!

Тайбернское дерево

Май 1679 года

Самое страшное — эта петля на шее, которая грубо натирала нежное горло, жалила и оставляла синяки. Девушке хотелось из» всех сил закричать и вырваться на свободу.

Но она дала себе слово не устраивать представления для собравшихся зевак, готовых насладиться зрелищем. Она напомнила себе, что лучше умереть на виселице, как обычная воровка, чем подставить голову под топор в тюремной темнице.

Во всяком случае, девушка сохраняла самообладание. Теперь, когда угасла ее последняя надежда спасти свою жизнь, она твердо решила не бояться… Нет, она не станет развлекать весь этот сброд.

— Как ты, дочка?

Повозка дернулась, и Ондайн [1] обернулась к сидящему рядом с ней старику. Его темные запавшие глаза были исполнены грусти, и она подалась вперед, чтобы приласкать и успокоить его, но мешали связанные руки.