Шрифт:
– Я заклинаю вас, – не обращайте вниманья на «этих»; они – постоянно присутствуют тут.
Скрестив руки, профессор одной бородою вильнув, не взглянув, – отвернулся, подставивши спину Велесу;
– Садитесь, – к Мандро он, – чего это вы?
Игнорировал взломщиков:
– Я никого тут не вижу-с!
Взглянув на парик; предстояло ж ему повернуть колесо рулевое: мель близилась; и пароход мог пробоину дать:
– Нас – ждут; мы – пойдем.
Но Мандро передернулся мукой:
– Не пустят меня.
– Проведу-с!
И порадовался на лицо, искаженное мукой, что есть-таки мука!
Велес-Непещевич же, сообразив что-то, – бах:
– Кокоакол – сидит?
– Я не знаю, – ответил двенадцатый номер.
– Валяй, Косококо!
И шпора задергала: по коридору.
Английский агент, Кокоакол, Колау, был тайно приставлен в французской разведке.
Профессор, не слушая гадин, в парик говорил:
– Всею жизнью к подобного рода субъектам, – он дернул рукой на парик, – «прибежали»; они положили на плаху топор свой; вы с ними кричали в пустынях: ай, ай!
В коридоре задергалась шпора; и голос сказал:
– Кокоакола нет!
– Ладно, – гадина гакнула.
Вставши и шубу сваливши на кресло, профессор простроенным бацом пошел вдоль колетки – под стол, к парику, не взглянув на чудовище, руку играющую на парик протянувшее, точно не видя: ведь не обращают внимания на паука, когда он сосет мух, в миг ответственного разгово-ра-с!
И вдруг непонятно и дико ревнул:
– Кто позднее пришел, тот идет впереди!
И как в самозабвеньи, парик оторвав (уже лапа тянулась за ним), опрокинув его на ладонь; и, как чашу пустую, разглядывал:
– Преинтересная штука-с!
Танцмейстер на плахе
Мандро, расширялся ухом, ловил эти звуки, которых и не было ведь: были мысли; и были из глаз, точно вылеты птиц; была смена сквозных выражений. Он серую брюку с полоской блошиного цвета коленкою левою выуглил, сунувши бледный ботинок под правую ногу; морковного цвета носок; а ботинок – с серебряной пряжкой.
Замашки – танцмейстера; и – парикмейстера: дергался, как под трамваем, не будучи в силах (трамвай набегает) – вскочить.
Тело – дикое: дергалось дико.
Лицо, не живое, совсем молодое, не двигаясь, – бронзовым просверком шерсти жесточилось; молча вперилось глазами, огромными, умными, как говорившими: —
– Под ураганом – я пал!
– Моя кожа разъелась горючей проказой.
– Огонь попалил мои кости воняющие.
– И душа моя, точно лиловый морщочек бумаги, охваченный пламенем, пережигаема, – добела: сгинуть!
– Но я – еще есмь!
Он разглядывал собственный дерг, зная, что гальванический ток перекрючит конечность у дохлой лягушки; и если животное дохлое дергается, как живому еще «Я» – не дергаться?
Будь он царем Соломоном, вперяющим в плаху глаза, – тем же самым танцмейстерским жестом, одною рукой закрутив волосинку, другою отставясь с мизинчиком загнутым – выю на плаху положит!
Уж тлен выступал на челе; и глазницы – проваливались: двумя черными ямами; а – вы принюхайтесь: запахи опо-понакса!
За ним заседало чудовище!
Усом трясет и кусает
Профессор Коробкин, не глядя на ужас, не глядя в Мандро, – парику, как зачитывал лекцию: перед чудовищем:
– Мы – дети света-с!
Мертетев, рукой раскидавши портьеру, влетел; он схватил Непещевича за руку; руку другую как на цирковую арену выбрасывал:
– Оба – сошли с ума! Нет, – посмотрите: и сам с ними ополоумеешь!
Из-за барьера бросался – к профессору:
– Бросьте мосье Домардэна!
– Вы видите сами, что он невменяемый.
Но Непещевич, как палкой сигары махаясь из губ на Мертетева, – почти с презрением:
– Тсс!
А Мертетев не слушался; и собирался, отставив козетку, прыжком стать меж них, как заправский циркист:
– Вы идите себе: медицинский надзор установлен за ним.
Непещевич вскочил, испугавшись: нарушится редкое зрелише; тупо широкой спиной заслонил он Мертетева:
– Тсс!
Этот дикий старик наводил, вероятно, его на весьма плодотворные мысли; и тотчас Велес головам, протянувшимся из-за портьеры, забзырил:
– Удача…
– Колумбово просто яйцо.
– Тсс!
– Не время: потом; вы – испортите!
– Слушайте!
– Этому, – на Домардэна показывал, – этот, – в профессора тыкался, – визу принес: он – поедет на фронт!