Шрифт:
– Леониды, —
– посыпался!
Он же в ответ ей на блеск:
– Были львицею: станете – девочкой.
И Никанору, бросавшемуся, руки выбросил:
– Я – к вам: вернусь; будет – радость!
– Да что вы, профессор?
– Куда собираешься ты?
Он ответил загадкой:
– Туда, где вас нет…
И прошелся; и – видели: борется с чем-то.
– Мы – косные: бодрствовать – трудно… И мир – как разбойник.
Из глаз он выбросил солнечный диск:
– И разбойника братом хотел бы назвать я.
Тут став повелительным, он указал на порог – Леоноре Леоновне:
– Ну-с, вы – готовы?
И дернулась; вертиголовкою, расчетверясь меж собою,
профессором, парочкой дико ее пожиравших глазами людей, – Серафимою и Никанором, – глаза, не мигающие опуская в носочки, как будто ее наказали – вперед наклоненной головкой,
– как тихий лунатик, —
– прошла!
И за нею он вышел.
И больше его Никанор в старом мире не видел, когда они встретились, —
– все —
– было —
– новое!
Крылышки бабочки
Вслед Серафима – бежком: в наворачиванье обстоятельств; подняв свою ручку и ей, как щитом, защищался, напоминала головкою отрока быстрого.
Бросила:
– Там – в мою комнату… Там – в моей комнате… можете… вы…
И – задохлась она: из глаз – жар; во рту – скорбь.
– Ну, – пошел разворох разворота!
В диван головою, а плечи ходили; зубами кусала платочек; не плачем, а ревом своим подавясь, занемела; и – ком истерический в горле.
– Чего это вы? – Никанор. – Брат, Иван, объясняется с Элеонорой Леоновнои; он, вероятно, мотивы имеет свои.
Но мотивы такие – болезнь.
– Рецидив.
Посмотрела; и – что-то коровье во взгляде ее.
____________________
Леонора Леоновна, крадучись, переюркнула под стены; на край бирюзового пуфика села; уставилась глазками в розово-серые крапины, глазок не смея поднять.
Он же, крадучись тоже и вставши на цыпочки, пальцы зажатые приподымал умоляюще; и приворковывал, как старый голубь:
– Да вы…
– Не волнуйтесь!
– Прошу вас…
Как чайная роза, раскрылось лицо:
– Да вы… выслушайте!…
Леонорочка с пуфика переползла на диванчик: поближе к нему; и согнув под себя свои ножки, накрыла юбчонкою их.
Он боялся рукою коснуться плеча: точно он не хотел обмять крылышек бабочке:
– Я, говоря рационально, узнал вас.
Глаза ее, как драгоценные камни лампады, сияли; закрылась руками; а он, нагибаясь, пытался увидеть сквозь пальцы в них спрятанный глаз:
– Вы – Лизаша Мандро.
И увидел не глаз, а слезинку, которая в пальцы скатилась:
– Ну, ну-с: ничего себе…
– То ли бывает?
– Проходим-то все мы – под облаком.
Пав на живот, как змея, на него поползла, пересучиваясь и толкаясь худыми, как палочки, ножками.
Он сел на корточки, выставив нос и ладони пред ней, как бы их подставляя под струйку, чтоб бросила личико в эти ладони, которые жгли, как огонь: переполнить слезами.
Он плечики пляшущие, точно пух белоснежный, наглаживал:
– Плачьте себе…
Воркотал, точно дедушка, внучке прощающий:
– Мы полагали не так, как нас, – выбросил руку свою, – положили: меня, вас… и…
– Вашего…
– Батюшку.
Он запинался.
Тут в воздухе взвивши и ручки, и ножки, а спинку чудовищнейше изогнув, опираясь качающимся животом о пружины диванчика, выявила акробатикою истерическое колесо.
И разбросалась с плачами.
Он же над нею зачитывал лекцию:
– Жизнь – давит нас; оттого мы и давим друг друга; жизнь – давка: в пожарах.
И встал, и прошелся, и сел:
– Дело ясное: эти побои его адресованы были не мне-с; и – не он наносил.
Носом цветик невидимый нюхал.
– События эдакие с точки зрения высших возможное тей – тени-с прохожего облака.
И топоточки под дверью расслышал: малюточка бегала: топами ножек выстукивала: пора спать!
– Не шумите-с: нас могут услышать, – понесся он к двери; и – высунул нос.
И – отдернулся: —
– сосредоточенно руки скрестив на груди, не трясясь, точно палочка платье повисло), в тенях еле выметилась Серафима, вперя огромные бельма.