– Честь родины, – иогого, – мигнул Митя.

Профессор не слушал профессоршу: он наблюдал с удовольствием, будто ел сладкую кашу, как, сев к Серафиме, Никита Васильевич, старый пузан, от волнений оправившись, загарцевал головой и рукой, на которой опухшие пальцы, зажавши пенсне, рисовали какие-то линии.

Выставив ухо, профессор расслушал:

– Несем свои скорби…

Куда?

С молодыми курсистками старый пузан тридцать лет прококетничал, скорби куда-то неся; запыхтел, оборвался, поймав на себе подозрительный взгляд из лорнеточки, тотчас же переведенный взволнованно на Серафиму, – сухой, оскорбительный взгляд.

– Вот… мерзавка какая!

Все вскрикнуло в маленькой: чай разлила, заныряла головкой, как будто хотела под чайною скатертью спрятаться:

– Что?

– Нет, нет: я – ничего…

Ей представилось, —

– как из стенного пролома бросается стая горилл на нее, а не этих сидящих людей, разукрашенных примазью цивилизации.

Там на обоях, не стертый очищенным мелом, размазался знак: или – пять бурых пальцев, когда-то кровавых.

Профессор не видел его.

Барабанил по скатерти, носом уставяся в прошлую жизнь из-за жизни теперешней: —

– как? —

– Он мог жить таким способом? И повернулся к малютке, которая тотчас увидела: зрячий, морщинами, точно глазами играющий лоб; глаз, ушедший в себя, как костер из-за дальнего дыма горел.

И затиснула радостно пальцы под скатертью; жарами вспыхнуло ожесточенное личико – мимо него.

Подал знак:

– Мы за томиком Клейна зашли.

Василиса – с досадливым недоумением:

– Из библиотеки кое-какие тома выносили.

– Куда-с?

– На чердак.

И он с лаями:

– Вассочка, Василисенок мой, – книги без толку не трогайте вы!

И забегал руками по скатерти:

– Я говорю – рационально!

И ножик столовый схватил: барабанил по скатерти им:

– Я… порядок томов…

Серафима, не выдержав, вынула ножик из рук; он, схватившись за щипчики, стал их подкидывать:

– Сам устанавливал.

Тут же взлетело пенсне на обиженный нос Задопятова, явно вопившего оком: – как, как: сумасшедший, а – помнит, что комната есть у него? В ней Никита Васильевич туфли на кресле оставил.

– Да что говорить, – уравнение это решаемо!

– Что? – волоокое око бессмыслило.

– Как? – завоняла разомкнутым ртом Василиса.

Но – резкий звонок: Митя – в дверь.

Серафиме осмыслилось:

– Он же их водит за нос!

Знала: высечет вздрог; где нет жизни, удар механический – страхом, томлением или бессмыслицей – нужен.

Профессор зевнул, живот выпятив:

– Просто хотел я сказать, что пойду посмотреть, цел ли томик… И – все-с!

Тут влетел офицер:

– Капитан Пшевжепанский!

Приветствовал издали.

Встав выжидательно, с места не трогаясь, зорко косясь, пожал руку, качая над ней бородой; и рукою на стуло указывал; став простецом и юродствуя, точно Эзоп, раб двадцатого века, вещающий из двадцать пятого им:

– Диофант имел способы для разрешения всех уравнений… Идем…

Поклонился достойным поклоном в носки; с Серафимой отбацал в дыру коридора; холодную ручку поймал в темноте; прикоснулся дыханием к ней:

– Потерпите, малютка: недолго вам маяться!

Но теневая рука замигала на поле обой: теневою лорнеткою; и кривобокая тень, обогнав на стене, улизнула в переднюю.

Это – профессорша. И выжидали, что скажет.

– Я шла, чтоб узнать, антр ну суа ди, – в Серафиму, – когда говорит жена с мужем, чужим делать нечего.

И —

– Серафима мышоночком: в дверь кабинета от них.

– Шла узнать, что и как.

И он пальцами бороду стал разгребать, порываясь удрать, но уставясь в усы; а профессорша стала глазами мочиться в платок;

– Все же – прожили вместе: я вам вышиваю накнижник!

Рукою он вскинулся, будто очки защищая от больно хлеставших кустов; и с простоном схватился за голову:

– Да уже вышила ты – Задопятову!

Взял себя в руки: чихнуть или – фыркнуть?

– Для разнообразия, – руки развел и чихнул между ног, – ты набрюшник бы вышила, – что ли…

Профессорша пальцами шаль затерзала; разглядывала полинялый горошик обой; лепетала сквозь слезы:

– Узорик…

– Линялый…

– Горошиком…