Подошел Выркович, присел рядом.

– Может, зря отказались побеседовать с Жабой? – высказал сомнение парень. – Намерения противника лучше знать, чем не знать…

«И этот туда же, – подумал Антон, – великий знаток тактики и стратегии. Сует паршивый острый нос, куда не просят». Вслух сказал:

– Не обламывал тебе рога этот самый противник, паря. Так и останешься с незаконченным средним по уровню тюремного образования.

– Я не виноват, – обиделся Выркович. – Я ничего не делал такого, за что Жаба мог бы меня пожалеть.

– А я? Я – делал? Ах ты, мозгляк!..

– Ты что, Антон… Я ничего такого не думаю. И другие не думают. Я рассуждал так: когда намерения врага понятны, с ним легче расправиться.

– Может, и так, – согласился Загоруйкин, давя в себе раздражение и подозрительность. – Устал я. Все мы тут дошли до ручки. Иди, Сашок, займись оружием или еще чем, а я полежу, пока духи не тревожат.

Выркович пожал плечами и отошел. Он почувствовал отчуждение и недоумевал: с чего бы это Моряк на него ополчился? Спор носил совершенно безобидный характер. И если кому-то что-то показалось…

С некоторых пор Александр вдруг обнаружил в себе интересную способность очень остро ощущать настроение собеседника. Временами казалось, что может даже угадать самые потаенные невысказанные мысли, которые чаще не совпадают с произносимыми словами. Оказалось, люди, как правило, говорят одно, думают другое, а поступают в разрез и с тем, и с другим. Моряк относится именно к такому типу – тем и опасен. Не вообще опасен, а для него – Саши Вырковича. Отношения с Моряком портить не следовало.

После трагической смерти Танкиста, доказавшей его полную невиновность, Александр как-то сразу постарел и – может, впервые задумался о жизни, о будущем, кото-, рого не было, о товарищах, не воспринимавших пацана-солдатика всерьез. Поставить в строй у командиров ума хватило, всучить оружие убийства рука не дрогнула, а уважать личность никому и в голову не пришло. Никому, никогда. Ни в части, где начинал военную службу, ни в плену…

– Ах, сволочи, воду отключили! – послышались проклятия Моряка. – А мы-то, лопухи, не подумали об этом. Что делать будем? При такой жаре сдохнем…

– Неподалеку от ворот есть колодец, – робко сообщил Сашок.

– И без тебя знаю. Только путь до того колодца через пули лежит.

– Ну и что? Не всякая пуля – дура.

– Заткнись, сопляк! И откуда ты такой вылупился…

Это и подстегнуло. Выркович понял: воду должен добыть именно он. Схватив ведро, парнишка выскочил во двор. Кто-то запоздало крикнул вслед:

– Куда попер? Вернись, дурья башка!..

Но Александр был уже далеко. Он бежал, петляя, высоко вскидывая ноги, размахивая, как щитом, старым ржавым ведром. Бежал, маленький тонкий подросток, втянул голову в плечи, один посреди гигантского плаца, под необъятным голубым куполом неба, открытый взглядам врагов и друзей, открытый пулям врагов. Поднимая с трудом толстую круглую крышку колодца, Александр представил, что в него, в грязный его затылок прицелились разом все духи на свете. С трудом, диким усилием воли заставил себя не оборачиваться, но, пока доставал воду, ждал… Ждал выстрела.

На обратном пути Александр не побежал. Не смог. С трудом передвигая гири ног, он старался не расплескать драгоценную влагу, сознавая, что на повторный рывок его уже не хватит.

Переступив порог арсенала, Александр протянул ведро с водой и шепотом сказал:

– Вот… Принес… До вечера продержимся.

К парнишке подошел Пушник, разжал пальцы, вцепившиеся в дужку, обнял за плечи.

– Спасибо, солдат, – сказал мягко, – ты сделал для всех очень полезное дело…

Длинные тени, падавшие на глиняную землю двора неровными полосами, постепенно укорачивались, пока не исчезли вовсе. Выщербленный плац побелел. Даже у высоких крепостных стен, где дольше всего сохранялось хоть немного затененного пространства, солнце безжалостно изгнало остатки темных пятен.

Пушник сидел на перевернутом ящике из-под снарядов, наблюдая через дверной проем, как духи убирают со двора очередные трупы. Жара набирала силу. Воздух раскалился чуть не до температуры кипения – дышать, во всяком случае, было тяжко.