Женщина пристально посмотрела на Белкина. Вовчику, однако, было не до «гляделок».

– Вы до того были у нее дома?

– Да, Аня как-то пригласила меня на день рождения. Полгода назад.

– Вы помните обстановку? Может, Анна Сергеевна показывала какие-нибудь ценности? Знаете, одинокие люди любят похвастаться своими фамильными реликвиями.

– У нее были старинные иконы. Две штуки. Какие-то уникальные.

– Она была верующей?

– Нет-нет, в потусторонние силы верила, в Бога – нет. Иконы достались ей по наследству. Аня, похоже, очень ими дорожила. Даже обмолвилась о том, что заберет их в могилу.

– Иконы действительно были ценными?

– Не могу ничего сказать. Со слов Ани, очень дорогие раритеты, но, сами понимаете, часто люди выдают желаемое за действительное, особенно когда речь идет о чем-то личном.

– Когда вы обнаружили труп Анны Сергеевны, иконы находились на месте?

Женщина слегка растерялась:

– Правду сказать, я не обратила вни… Бог мой, их, кажется, не было. Они должны были стоять прямо на комоде. Подождите… Кажется, их действительно не было!

– Странно. Так были или не были? Вспомните.

– Я могу объяснить, почему не придала этому значения. Во-первых, я заходила в комнату буквально на минуту. Меня попросили опознать покойную. И второе… За три дня до трагедии когда Аннушка уходила из библиотеки, она сказала одну фразу… очень странную на тот момент. Но когда я увидела Аннушку в петле, вспомнила ее и решила, что это именно само убийство.

– И что же она сказала?

– Я дословно не помню, но примерно следующее: «Знаешь, Наталья, я нашла сущность инферно. Я боюсь, Наталья. Оно приближается. Оно требует новых жертв. Мы не замечаем его, потому что оно проявляется только через наши дела. И скоро, очень скоро оно завладеет нами целиком. Надо бежать, Наталья, надо спасаться. Мы не выживем. Ты можешь мне не верить и считать меня сумасшедшей, но я говорю тебе – оно идет, оно очень близко. Оно не пощадит никого. Спасайся, Наталья…»

– Слышь, Казанова, мне снова эксперт звонил, панику поднял. На вчерашнем убийстве снова тот же отпечаток нашли.

– И где же?

– На этот раз на стакане с лекарством. Обалдеть, на четвертом убийстве один и тот же след. Тут и вправду в маньяка поверишь. И главное – никакой связи с предыдущими тремя. Эксперт этот отпечаток тоже в компьютер заслал.

– Ладно, может, кто попадется, сразу четыре «глухаря» поднимем.

– Да, хорошо бы.

– Ну что, прокатиться за юрисконсультантом?

– На чем? Я звонил в гараж, бензин на нуле, по талонам не заправляют, а на метро – не солидно. Тоже мне, милиция…

– Тогда вызовем по телефону. Правильно говоришь, нечего на этого дятла государственные деньги переводить, сам доедет. В конце концов, он у нас проходит официальным свидетелем и удивиться вызову не должен.

– Фактор внезапности теряется.

– А то он не подготовился! Давай телефон.

– Белкин, ты бы лучше не отсвечивал здесь. Кто знает, как там разговор повернется, – вступил в разговор молчавший до этого Паша Гончаров.

– Дудки, Гончар! Как в сводку вписаться, так ты первый, а как в камеру – внешностью не вышел. Я и так, кажется, педикулез заработал. Чешусь, как собака бездомная. Больше я туда не сяду.

– При чем здесь сводки? Я за совесть работаю. Нашел, чем попрекнуть. Сводка, ха!

– Потише. – Казанцев снял трубку и уже набрал номер. – Владимир Сергеевич? Здравствуйте, отдел по раскрытию убийств. Да, да, милиция, как ни странно. Инспектор Казанцев. Нам необходимо встретиться. Правильно, именно по этому поводу. Хотелось бы сегодня в два. Отлично. Пишите адрес.

– Приедет?

– Обещал.

Таничев взглянул на Белкина:

– Вовчик, может, все-таки попробуешь?

– Да пошли вы все подальше, – злобно отреагировал Белкин. – Я что, штатный подсадной? Вон, Казанова пусть садится…

– Надо раскрывать, Вовчик. За низкий процент без новогодних подарков останемся.

– Чего-чего? Процент?! Знаешь, Петрович, ты опер, конечно, авторитетный, вроде как в законе, но я тебе вот что скажу – если я и сяду в камеру, то не ради этого процента, а потому что лишнюю гниду хочу убрать из города. И вшей, и вонищу камерную перетерплю. И начальству, если надо, еще раз по физии съезжу. Потому что я опер по масти! Понял?

– Кончай, Володя. Что ты мне объясняет Но в конце года про твои раздолбанные нерв разлад в семье и высокие мотивы никто вспомнит. Вспомнят про процент. Про тебя вспомнят, если он будет недостаточно высок. Чтобы быстренько оказать практическую помощь в виде проверки или выговора. Что ты мне прописные истины толкуешь? Мне эти проценты нужны, что ли? Я тоже, как ты говоришь, за совесть. Они нужны там, наверху, чтобы те, кто еще выше, тоже не задумали оказать практическую помощь. В виде смещения с должности или еще чего. А генеральская слава всегда покоится на солдатских костях. Можешь здесь не агитировать.