— Звать Семёном.

— А фамилия?

— Нартахов.

— Нартахов, — повторил дед, словно подбрасывая фамилию на ладони, прикидывал её на вес.

— Национальности какой будешь?

— Якут.

— Якут… Якут… — пробормотал дед. — Слышал я такую национальность. Где это?

— Далеко, — Нартахов махнул рукой. — На востоке.

— Однако, дальше Урала?

— Что ты, отец, — засмеялась Леся, — да это дальше Сибири. А дальше Якутии уже Ледовитый океан.

— Дальше Сибири? — удивился старик, видимо полагая Сибирь краем света. — Ну и ну! Везде люди живут, — добавил он раздумчиво.

— Живут, — согласился Нартахов.

— Как ты попал в наш двор?

— Да я и сам не всё помню… Скрывался от немцев. Хотел пройти село. А тут патрули, машины, мотоциклисты.

— Ты ведь танкист. Это не твой танк, без башни, стоит в конце села? Где твои товарищи?

— Нет больше моих товарищей, — сказал Нартахов. — Нет никого…

Нартахов вдруг почувствовал, как предательская влага подступила к глазам, обожгла щёки.

— Молоденький-то какой, совсем молоденький, — шептала мать Леси и жалостливо вздыхала. — Мать-то у тебя есть? — шершавая и тёплая ладонь погладила голову Семёна.

И тут Семён не выдержал. Он упал лицом на забинтованные руки и затрясся от беззвучных рыданий. Рыдания копились где-то под лопатками, кипели в горле, распирали грудь и сбивали дыхание.

— Плачь, солдат, не стесняйся, плачь, — покряхтывал над ухом старик. — Выйдут слёзы — полегчает. Плохие люди не плачут. Ты плачь, плачь.

Он плакал, и ему было мучительно стыдно своей слабости, но одновременно в душе забрезжило далёкое просветление, словно узкая полоска зари после беспроглядно чёрной и ненастной ночи.

— А танк этот мой, — сказал Нартахов уже твёрдым голосом и посмотрел на старика враз ставшими сухими глазами. — Так получилось, что я один уцелел.

— Ешь, Семён, — подбодрила Леся.

— Спасибо, я сыт. — Он и правда уже не хотел есть. — Большое вам спасибо. За всё. За хлеб за соль, за помощь, за ласку. Никогда я этого не забуду. А теперь мне надо идти. — Нартахов взял прислоненную к стене винтовку.

— А куда тебе надо идти? — спросил деловито старик.

— Пока ночь, мне из села надо выбраться. И до лесу добраться. Я знаю, лес тут близко.

— Близко, — подтвердил старик.

— А там — на восток. Своих искать.

Старик долго и пристально смотрел на Нартахова, прикидывал что-то в уме, тяжело вздыхал.

— Куда ни кинь — везде клин. Из деревни трудно вырваться, везде немцы. Ну, допустим, вырвешься. А дальше как? На чём до леса будешь добираться? На своих двоих? Одна нога у тебя совсем, можно сказать, неходячая. Надо бы тебе хоть несколько дней полежать, полечиться, сил набраться. А где лежать?

— Можно в моей комнате, — высунулась вперёд Леся.

— Тю, дурная, — отмахнулся старик. — Ты совсем как дитя малое, никакого понятия. Что, я бы места в хате не нашёл для человека? Места хватит. А придут немцы… Что они скажут? «Здесь, оказывается, лежит раненый русский солдатик. Извините за беспокойство, а мы пошли дальше». Да нас всех, вместе с ним, в тот же час расстреляют. — Последние слова старик произнёс жёстким голосом.

— Тогда мне тем более надо идти, — опираясь на винтовку, Нартахов встал.

— Сядь, — властно сказал старик. — Надо обмозговать это дело. Ведь и верно — только высунешься из хаты, так сразу и попадёшься.

— Я чуть ли не всё село прошёл и ничего — не попался.

— Случай это только. Случай — он слепой, без глаз. А надо с умом. Не поймали, так поймают.

Нартахов подумал, что дед Омельян боится, что, попавшись немцам, Семён волей или неволей выдаст дом, где ему была оказана помощь, где он нашёл сочувствие и приют. А за это хозяевам — смерть.

— Вы не бойтесь, я не попадусь. Для последней минуты у меня же граната есть, сами видели. Подорвусь, а не дамся.

— Дурак! — с чувством сказал старик. — Хороший ты, видно, парень, а дурак. Ты думай не о том, как себя в смерть загнать, а как от неё избавиться. Вот о чём думать надо.

Леся хотела что-то сказать, но вдруг насторожилась, побледнела, а её мать предупреждающе подняла палец. Обострённым опасностью слухом Семён уловил под окнами шаги, и почти в тот же момент в уличную дверь постучали. Постучали спокойно и деловито, как стучатся люди, имеющие право стучать и которым не нужно ни от кого таиться.

Тётка Явдоха мелко-мелко закрестилась трясущейся рукой. Нартахов схватил винтовку и выжидающе посмотрел на старика. Леся схватила Нартахова за руку и повлекла за собой.