— Никуда я не тороплюсь, — как можно бодрее произнёс Нартахов. — А потом, дом не медведь, он в лес не убежит.

Семён Максимович торопливо бросил пальто на стул, подошёл к женщине, осторожно тронул её за руку:

— Сусанна Игнатьевна…

Черемных, словно его не слышала, продолжала всё так же напряжённо смотреть в окно.

— Сусанна Игнатьевна, да что с тобой? — Нартахов крепко встряхнул Черемных за плечи.

Она медленно-медленно повернула к нему лицо и тяжело посмотрела прямо в глаза Нартахову:

— Я решила уехать на родину. В Ярославль, Ты не возражаешь?

— А больница?!

Кажется, Нартахов не рассчитал силу своего голоса, женщина вздрогнула, и её взгляд чуть смягчился.

— Больница была до меня — и после моего отъезда, думаю, никуда не денется.

Этих слов от Сусанны Игнатьевны Нартахов никак не ожидал и сказал с горечью:

— В этом ты права, больница никуда не денется. А насчёт твоего отъезда… Я не имею права удерживать человека, проработавшего на Севере много больше договорного срока. — Семён Максимович помолчал. — Ну а насчёт того, что для человека является домом… По мне, дом — это не только свои четыре стены, дом человека и там, где он работает, где его знают, любят, уважают. Да весь этот посёлок — твой дом.

— Уеду… Всё равно мне надо уехать. — Сусанна Игнатьевна говорила всё это, казалось бы, твёрдым голосом, но Нартахов, долгие годы знавший её, чувствовал, что она пытается сама укрепиться в своём решении.

— Да никуда ты не уедешь, — сказал Семён Максимович.

— Почему? — женщина посмотрела на него полными слёз глазами.

— Куда ты от своей настоящей жизни, от себя уедешь?! Ведь всё, что есть вокруг — тебе уже родным стало. И не ломай ты себя. А пока лучше поплачь, говорят, это на пользу.

Сусанна Игнатьевна, словно ждала разрешения заплакать, уткнулась Нартахову в плечо и разрыдалась.

В тот вечер они долго ходили по скрипящей от мороза поселковой улице и говорили. Сейчас Семён Максимович и не вспомнил бы, о чём они говорили, но, по крайней мере, Сусанна больше и словом не обмолвилась ни об уехавшем муже, ни о переезде в Ярославль. Расставаясь, Черемных подала озябшую руку и сказала:

— Спасибо за этот вечер. А теперь я пойду домой.

Слово «домой» она произнесла с особым нажимом. Утром Черемных позвонила Нартахову в кабинет и буднично, будто и не было вчера никакого разговора, попросила нажать на кого следует, чтобы в больничную котельную как можно скорее завезли уголь.

А теперь Сусанна Игнатьевна стояла около кровати Нартахова и говорила негромким голосом:

— Милый ты мой Семён Максимович. Не капризничай и не расстраивайся. Ничего опасного у тебя нет, но на некоторое время нуждаешься в покое, во врачебном наблюдении. Выйдешь ты отсюда полностью здоровым. Ты мне веришь?

— Верю, верю, — заулыбался Семён Максимович. Он и в самом деле несколько успокоился и воспрянул духом. — Я тебе верю больше, чем себе. И, пользуясь знакомством с тобой, хочу тебя попросить: разреши мне встретиться с Волковым. Ну, с тем человеком, которого тоже привезли с пожара.

— Договоримся так, — Сусанна Игнатьевна снова обрела строгий и деловой тон главного врача, — Волков придёт к тебе сам. Как только пройдёт врачебный обход, он и появится. А пока тебе лежать надо. Скоро придёт лечащий врач. Если надо — вызывай меня. Да я и сама приду, — Черемных улыбнулась и перешла на шёпот: — Я ведь тоже считаю тебя своим другом. Ну, пока. Не скучай.

— Я не скучаю. — Волна благодарности наполнила душу Семена Максимовича, и он, успокоенный, прикрыл глаза.

Сорок лет прошло с тех пор, когда он, с верой в женщину, которой вручил тогда свою жизнь, обессиленный, лежал во дворе украинского села и смотрел на тёмный и тихий дом. С тех пор его вера в женщину только окрепла. Женщина — основа жизни, рождённой под солнцем. Это она, вскармливая ребёнка собственным молоком и грея его теплом своего тела и души, учит малыша добру, красоте. И ради женщины мужчина становится сильным и смелым, а устав, снова черпает свои силы в женской любви и ласке. Если и есть божество в этом среднем мире, так это она, женщина. И пока она живёт под солнцем, людскому роду расти и множиться, утверждаться и добрым делам…

— Вот на эту койку… А это будет твоя тумбочка.

Семён Максимович увидел медсестру Люду, выкладывающую на тумбочку какие-то свёртки. Он было подумал, что принесли опять передачу, но за спиной девушки разглядел худого, кожа да кости, скрюченного старика. В одной руке старик держал ложку и кружку, другой поддерживал спадающие, сшитые на богатыря, пижамные штаны. Присмотревшись, Семён Максимович признал старого знакомого.

— Э-э, да это же Миитэрэй. Здорово, огоннер.

В этих местах каждый знал Дмитрия Тимофеевича Кейметинова, которого все называли Миитэрэйэм Кэймэтином. Всю жизнь Миитэрэй водил по горам и тайге геологические экспедиции, и здесь, на Севере, пожалуй, без его участия не было открыто ни одного крупного месторождения золота или олова. Состарившись, Кейметинов поселился на прииске, жил тихо и неприметно, тоскуя о давних походах.

— Здорово, — ответил старик, и Семён Максимович услышал, какое у него тяжёлое дыхание.

— Дед Миитэрэй, ты только сейчас поступил в больницу?