Ворота дворца висели, распахнутые, на сломанных петлях. Одну створку когда-то украшала мозаика из полудрагоценных камней с изображением прекрасной царицы, но кристаллы уже начали превращаться в песок и выпадать, оставляя в тонком профиле зияющие дыры. Сквозь трещины в облицовочных камнях, когда-то искусно раскрашенных и позолоченных, образующих изображение карты Египта, проросли сорняки. Сейчас ничего не осталось, кроме грязных осколков потрескавшейся краски и разбитых камней.

Я стоял у ворот, сознавая, что у меня недостанет смелости идти вперед.

Я, убивший в битвах сотню мужчин и еще дюжины в приступах гнева. Я, способный наслать чары на целый город и заставить всех его жителей упасть на колени из страха передо мной. Я, смотревший в лицо смерти и смеявшийся каждый день на протяжении всей жизни, не мог найти в себе решимости, для того чтобы войти в эти ворота и лицезреть конечный результат величайшего поражения всех времен.

Я пробормотал:

– Не знаю, как все это исправить.

Голос мой прозвучал глухо.

Дарий коснулся моей руки. Лицо его оставалось спокойным, голос тихим.

– Я знаю.

Я произнес слова, которые должны были снять заговор защиты и пропустить Дария за ворота.

Грандиозный внутренний двор – место для прогулок изысканных придворных и приглашенных сановников, которых обычно развлекали с пышностью, принятой в лучшей части Египта, – оказался пуст. В водоеме стояла зеленая неподвижная вода, в ней гнили растения, финиковые пальмы сморщились и засохли, повсюду жужжали большие мясные мухи. Продвигаясь в глубь двора, мы услышали звуки рыданий и увидели женщину, склонившуюся над телом мертвого ребенка.

За стенами когда-то величественного дворца происходило в основном то же самое. Возле источенных деревянных стен лохмотьями болтались тонкие шторы и шелковые занавеси. В воздухе висела пыль от крошащихся камней. Наши шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Большие декоративные деревья, когда-то охлаждавшие и очищавшие внутренний воздух, теперь превратились в почерневшие обрубки. Великолепно раскрашенные стены и полы потускнели. По пути мы встретили лишь несколько человек, убегавших со скудным имуществом, которое им удалось спасти. Все казалось холодным, застывшим, безжизненным.

Мы нашли их в царской опочивальне. Эта комната, их последнее прибежище, казалась почти неповрежденной – полированный мраморный пол, богатые ткани, на стенах росписи золотой, лазоревой и малиновой краской. Просторное ложе по очертаниям напоминало огромную ладью, которые плавают по Нилу, оно было украшено позолотой и от носа до кормы увешано многослойными шелковыми занавесями. На кровати лежала фигура, кажущаяся очень маленькой и почти скрытая под морем полотна, но я не мог различить черт сквозь полог постели. Первой я увидел Нефар, и при взгляде на нее сердце мое остановилось в груди.

И по сей день встречаются люди, для которых она остается эталоном красоты. Такой, во власти и славе, ее изображали на парадных портретах: в искусно сшитом платье и с тщательно подобранными украшениями – высокий тяжелый парик, сильно насурьмленные глаза, накрашенные губы, изящная шея увешана тяжелыми золотыми ожерельями, в ушах – искусно сделанные серьги. Это то изображение, которое считается в мире высшим проявлением красоты: совершенные черты лица, прекрасное телосложение наряду с богатством, аристократизмом и роскошью.

Но в моей памяти запечатлелась другая картина – такой я увидел Нефар в тот момент – стройная девушка с темными, упавшими на плечи волосами, в свободной, доходящей до пола мантии, без косметики и украшений. Она повернулась, когда я входил в комнату. Она держала руку на горле, а глаза ее блестели от слез.

– Хэн, – прошептала она.

А потом подбежала ко мне и бросилась в мои объятия. Я обнимал ее так, словно пытался удержаться за край скалы при сильном ветре. Она сжимала мои грудь и шею, я чувствовал на коже ее влажные поцелуи.

– Я смотрела, как ты идешь сюда – не могла в это поверить, – я так долго ждала, так надеялась… почему ты нас покинул? Как мог ты нас бросить? Мы молились о том, чтобы ты вернулся! О Хэн, благодарю тебя, благодарю тебя за то, что ты пришел! Мы сможем это спасти, все спасти, раз ты вернулся!

О, эти слова, которые я жаждал и боялся услышать. Ее голос, прикосновения, запах, они заполнили мои чувства, и я тонул в них, таял; был окутан, задушен и пропитан ею. Я припал к ней, как жаждущий к колодцу, – и пил жадно, большими глотками. Я прижимал ее к себе так сильно, что стал бояться, как бы не раздавить ее в объятиях. А потом она произнесла эти слова: «Мы сможем все спасти, раз ты вернулся», и из моего тела ушла дрожь непомерной радости, уступив место чему-то сухому и холодному.