Я открыл стеклянную дверь и на ватных ногах вышел на балкон. Под подошвами сандалий хрустнули осколки джампа – удар был настолько мощным, что он разлетелся в крошево. Как только стекло двери выдержало… Я посмотрел на стену, куда врезалось тело Гудкова, и увидел кровавое пятно. Если бы Сатана швырнул Гудкова в дверь, как джамп, никакое стекло не выдержало бы.

Подходить к перилам и смотреть, что сталось с несостоявшимся основоположником хронофизики, я не стал – по пятну на стене было понятно, что беспокоиться о его самочувствии поздно. Увидев под ногами красную кнопку «ОК», нагнулся, поднял ее и показал Сатане.

– Не подскажешь, как я попаду назад?

Сатана ощерился улыбкой Чеширского Кота, но глаза оставались холодными и равнодушными. И тогда я понял, что был рядовым статистом не только для службы стабилизации, но и для «людей на одно лицо», и даже для межвременной тени. Только статистом, и не более. Пешкой. Меня использовали, а теперь, за ненадобностью, выбрасывали, как ненужную вещь. И никого не интересовало, что через сорок минут на этот остров обрушится цунами. Я получил наконец, как мечтал, полную свободу и независимость от кого бы то ни было. Но какой ценой… На океанском валу невозможно написать эпитафию: «Свободен, наконец-то свободен!»

Все еще пребывая в состоянии раздвоенности, я прошел к столику, сел в кресло. На столике как ни в чем не бывало стояли чистые стаканы и запечатанная бутылка колы, хотя удар по Гудкову был совершен из-за перил балкона как раз позади столика. Однако я ничуть этому не удивился. И не такое видел в исполнении Сатаны. Хотел спросить, поможет ли он мне, как вдруг понял, что подсознательное эго, мое второе «я», связывающее сознание с межвременной тенью, исчезло. И тогда я впервые в жизни подумал, что быть абсолютно свободным не такая-то большая радость. Человек – существо общественное, и лишь мертвые абсолютно свободны.

Сатана пренебрежительно фыркнул, прочитав мои мысли, отвернулся и вдруг, насторожившись, как настоящий кот, подался всем телом в ту сторону, где под балконом лежало тело Гудкова. Уши стали торчком, глаза загорелись, хвост вытянулся в струнку и подрагивал.

Из-под балкона донеслось неясное шуршание, затем кто-то сдавленно вскрикнул, и стену коттеджа сотряс сильнейший шмякающий удар.

«Еще один покойник…» – отстраненно отметило сознание, и, кажется, я знал, кто это. Вскрик очень напоминал кваканье, а удар по звуку похож на то, как если бы о стену мощным ударом раздавили гигантскую жабу. Не знаю, сыграло ли со мной шутку воображение, но очень хотелось, чтобы именно так и было.

Громадная белая кошка в два прыжка вскарабкалась по стене на второй этаж, перемахнула через перила балкона, прыжком оказалась рядом с Сатаной и села. Сатана расплылся в умильной улыбке, привстал, потянулся к ней, но кошка негодующе шикнула, и Сатана снова уселся.

– И что дальше? – апатично спросил я.

Котище и кошка дружно повернули ко мне головы, посмотрели на меня: он – зелеными, она – желтыми глазами, – а затем так же дружно повернули головы к винтовой лестнице. Снизу раздались чьи-то шаги, заскрипели ступеньки.

«Сэр Джефри, – подумал я. – Или Ваня-„небожитель“… Или…»

По ступенькам на балкон поднялась Злата, и я опять ничуть не удивился. Ожидал нечто подобное, не совсем дурак.

На Злате были белые кроссовки, бежевые шорты и такая же бежевая охотничья безрукавка с многочисленными карманами. В правой руке она несла мою сумку, которую я оставил в ячейке автоматической камеры хранения аэропорта.

– Привет! – сказала она, ступив на балкон. – Я же писала в записке, что вечером буду.

– Привет, – натянуто поздоровался я и поправил: – Сейчас утро.

– Тем лучше, – не стала возражать Злата, подошла к столику, поставила мне под ноги сумку. – Нехорошо свои вещи забывать, вдруг пригодятся?

Я ничего не сказал, хотя понял, что назад мне не вернуться. Иначе зачем тогда понадобилось изымать мои вещи из ячейки камеры хранения аэропорта? И на вилле меня никто не хватится: смотритель Алексей подумает, что улетел, а Игнат – что остался, чтобы назавтра выехать катером.

Быть может, именно понимание безысходности ситуации вернуло мне ясность восприятия окружающего, и сознание наконец воссоединилось с покинутым телом. Я посмотрел на Злату, на двух межвременных тварей в образе котов. Теперь уж точно- finita la commedia. Для меня, по крайней мере.

– Можно сесть? – спросила Злата.

– Садись, – пожал я плечами.

Она взяла из кресла пакет, заглянула в него.

– Ты купался прямо в одежде?

– Не прямо, а криво, – зло процедил я. – Можно подумать, ты этого не знаешь.

Злата ничего не ответила, вынула из пакета мокрое полотенце, встряхнула и повесила на перила.

– Умиляюсь женской обстоятельности, – едко заметил я. – Думаешь, успеет до цунами просохнуть?

Она снова не ответила, села в кресло напротив, посмотрела на пустые стаканы, на бутылку колы.