Своим склерозом он меня давно достал. Лучше бы платежные счета путал, чем времена.

Мизгирев сорвал нарукавники, пенсне, побросал их вместе с гроссбухом и чернильным прибором в портфель и вынул ноутбук.

– Значит, говорите, Егор Николаевич Никишин?

Он застучал по клавишам.

Я ничего не говорил. Стоял, сложив на груди руки, и ждал вынесения вердикта.

– Акция во Всемирном торговом центре Нью-Йорка, – забубнил фининспектор, не отрывая глаз от дисплея. – Ваш доход от акции в южной башне составил семьдесят одну тысячу шестьсот двадцать два доллара… Доход от акции в северной башне – восемьдесят четыре тысячи пятьсот восемьдесят шесть долларов. Итого – сто пятьдесят шесть тысяч двести восемнадцать долларов. Минус накладные расходы – билеты на авиарейс Москва-Нью-Йорк и обратно… Оплата гостиницы…

Я слушал, как он бубнит, и в очередной раз задавался вопросом, из каких источников субсидируется служба стабилизации. Таких как я, пиллиджеров, кто платит налоги в местной валюте, максимум несколько сотен человек по всем временам. Капля в море, по сравнению с армией блюстителей стабильности и легионами туристов-хронеров, которым всем нужна местная валюта. Одними налогами с пиллиджеров эту ораву не обеспечить. Откуда тогда деньги? Что-то нечисто с законами охраны времени, темнят в службе стабилизации. Мне вспомнился мешочек с бриллиантами в номере сэра Джефри. Похоже, для пиллиджеров и хронеров законы одни, а для блюстителей стабильности совсем другие.

– …Итого с вас, Егор Николаевич, – закончил подсчеты фининспектор и с благодушной улыбкой откинулся на спинку стула, – причитается двадцать девять тысяч четыреста восемьдесят три доллара шестьдесят центов налога.

– Векселями принимаете? – усмехнулся я.

– Изволите шутить? – вскинул брови Мизгирев и посмотрел на меня исподлобья, будто на носу все ещё было пенсне. – Ах да, двадцать первый век… – спохватился он. – Мужик, кончай базар, гони бабки. Я правильно выражаюсь?

– Знамо дело, барин, – кивнул я и направился в кабинет за деньгами. Сколько ни встречался с Мизгиревым, не мог понять, когда он шутит, а когда действительно проявляется склероз. Выяснять у фининспектора напрямую, что за игру он ведет с налогоплательщиками, я не отваживался. Может так обделать, что век не отмоешься. Скунс его умению позавидует.

Через минуту я вышел и положил на стол три пачки стодолларовых купюр.

– Прошу, здесь тридцать тысяч.

Фининспектор разорвал пачки, пересчитал деньги, пятьсот долларов, не стесняясь моего присутствия, сунул в карман, а остальные бросил в портфель.

– Вот так и живем-с, многоуважаемый Егор Николаевич, – заметил он, пристально глядя мне в глаза.

Я понимающе развел руками.

– Кстати, мне нравится ваш котик, – неожиданно сказал он, посмотрел в сторону и расплылся в елейной улыбке. – Какой породы?

Не знаю, как я удержался от недоуменного вопроса: «Что еще за котик?» Повернулся и увидел возлежащего на диване громадного черного котища. Он был как сама ночь, и только белки глаз блестели.

– Помесь дворового с беспородным, – сказал я с каменным лицом. Не только фининспектор, но и тень меня достала. Как она ухитрилась сделать белки глаз?

Тень одарила меня нехорошим сумеречным взглядом. Не понравилась ей моя характеристика. А мне ее выходки, получается, должны нравиться?

– Скажите, пожалуйста, – недоверчиво покрутил головой фининспектор, – а выглядит весьма презентабельно… Хороший ням-ням.

– Няв-няв, – поправил я.

– Кому – няв-няв, а кому – ням-ням, – назидательно проговорил Мизгирев, поднимаясь из-за стола.

«Неужели постанты котов едят?» – ошарашенно подумал я.

– Ух ты, киса…

Мизгирев шагнул к дивану и протянул к тени руку. Не меняя позы, «киса» приподняла верхнюю губу, показала белоснежные громадные клыки, и фининспектор поспешно отдернул руку.

– Не советую гладить, – сказал я. – Не скажу, что руку по локоть откусит, но кисть точно отхватит.

Тому, откуда у «кисы» клыки и именно белоснежные, я уже не удивлялся. Если сумела выкрасить белки глаз, то зубы и подавно. Плевое дело.

– Да?

– Да. Хрясь и ням-ням, – мстительно резюмировал я.

– Надо же…

Фининспектор уложил ноутбук в портфель и направился к двери. На пороге гостиной он все же не удержался, оглянулся на котища и сокрушенно покачал головой.

– А с виду такой хороший ням-ням… Всего доброго, Егор Николаевич.

– И вам всего доброго, Аристарх Мефодиевич.

Я проводил его, закрыл дверь и вернулся в гостиную.

Тень продолжала по-царски возлежать на диване в виде громадного котищи и в уже привычной для меня манере беззвучно хохотала, сотрясаясь всем телом. Только теперь еще и улыбалась белозубой улыбкой, как Чеширский Кот. Все-таки не прав я был насчет ее беспородности.

– Ты что себе позволяешь?! – прошипел я.

Глаза кота, как и он сам, были бутафорскими – тень видела совсем по-иному, однако котище посмотрел на меня так, что сразу стало понятно, кто в доме хозяин. Но я не сдался.