– Вот что его поднимет. – Гефест берет в руку шприц.

– Клянусь богами! – восклицает Ахилл, захлопав глазами при виде незнакомой штуковины с иглой длиннее фута. – Ты ведь не собираешься втыкать это в нашего Тучегонителя?

– Прямо в его лживое, порочное сердце. – Покровитель огня зловеще ухмыляется. – Здесь ровно тысяча кубических сантиметров божественного адреналина в смеси с раствором амфетаминов, составленным по моему особому рецепту. Единственное средство против Неодолимого Сна.

– Интересно, что сделает Громовержец, когда проснется? – говорит мужеубийца, прикрываясь круглым щитом.

Гефест пожимает плечами.

– Даже не собираюсь выяснять. Лично я мигом квитируюсь отсюда, едва вколю ему этот коктейль. Понятия не имею, что будет, когда Зевс оклемается здесь со здоровенной иголкой в сердце, но это уже не моя беда, сын Пелея.

Герой хватает бога за бороду и подтягивает к себе.

– Ну нет, если беда, то наша общая, хромоногий ремесленник, даже не сомневайся.

– Чего тебе надо, кратковечный? Или мне остаться и держать тебя за ручку? В конце концов, это была твоя дурацкая затея – нарушить сон Кронида.

– Знаешь, это и в твоих интересах тоже, калека, – произносит ахеец, не разжимая кулака с бородой.

Гефест щурит здоровый глаз.

– Почему?

– Поможешь в моем деле, – шепчет Ахилл в уродливое олимпийское ухо, – и через неделю сможешь воссесть на золотом престоле в Зале Собраний вместо Зевса.

– Как это?

Бог тоже переходит на шепот, по-прежнему щуря глаз, но уже скорее от жадности, чем от недоверия.

Не повышая голоса и не выпуская косматой бороды, сын Фетиды излагает кузнецу заманчивый замысел.

Зевс пробуждается с ревом.

Верный своему слову Гефест ретировался, едва только ввел адреналин в могучее сердце Отца Бессмертных, задержавшись лишь на миг, чтобы выдернуть иглу и отшвырнуть шприц подальше. Тремя секундами позже Громовержец уже уселся, завопил так, что мужеубийца закрыл уши ладонями, – и вот олимпиец вскакивает на ноги, опрокинув тяжелый тридцатифутовый стол, и крушит южную стену дворца Одиссея.

– ГЕРА!!! – грохочет бог. – ЧТОБ ТЕБЕ ПРОВАЛИТЬСЯ!!!

Быстроногий, конечно, не позволяет себе присесть на корточки и закрыться руками, но все-таки отступает на шаг, увидев, как Зевс разносит остаток стены, потом оторванной балкой разбивает в щепки висячую свечную люстру размером с тележное колесо, ударом гигантского кулака разрушает поваленный массивный стол и начинает яростно метаться из угла в угол.

В конце концов бессмертный вроде бы впервые замечает мужчину, застывшего на пороге передней.

– ТЫ!

– Я, – соглашается Ахиллес, сын Пелея.

Его клинок покоится в ножнах, щит из учтивости пристегнут за плечом, а не надет на руку; пустые ладони открыты. Богоубийственный кинжал, полученный от Афины для покушения на Афродиту, надежно спрятан за широким поясом.

– А ты что забыл на Олимпе? – ревет Громовержец, не обращая внимания на свою наготу.

Он потирает лоб гигантской левой ладонью; Ахилл замечает бьющуюся жилку, налитые кровью глаза. Очевидно, Неодолимый Сон проходит не без последствий.

– Мы не на Олимпе, владыка Зевс, – негромко произносит мужеубийца. – Это остров Итака, укрытый потайным золотым облаком, и здесь – пиршественный зал Одиссея, Лаэртова сына.

Громовержец, прищурясь, оглядывается. Потом еще мрачнее хмурит лоб. Наконец вновь опускает взор на кратковечного.

– И сколько я спал, смертный?

– Две недели, Отец, – отвечает Пелид.

– Ты, аргивянин, быстроногий мужеубийца, ты же не мог разрушить чары моей белорукой Геры, к какому бы зелью она ни прибегла. Кто из богов и зачем вернул меня к жизни?

– О Зевс, повелевающий грозовыми тучами, – Ахилл старательно изображает смирение, потупив очи, как это часто делали другие в его присутствии, – я расскажу все, что тебе будет угодно знать. И знай: в то время, когда почти все бессмертные олимпийцы оставили своего повелителя, среди них остался по крайней мере один верный слуга. Но прежде осмелюсь просить об одном благодеянии…

– Благодеянии?! – ревет бог. – Я тебя так облагодетельствую, что век будешь помнить, если еще раз откроешь рот без разрешения. Стой и помалкивай.