– Вотэтоя называю варварством, – рокочет иониец.

– Так или иначе, – передает маленький моравек, – Хокенберри не ел ни крошки со времени последнего приступа космической болезни, а пить на тощий желудок – не лучший способ сохранить голову трезвой.

– Похоже, вечером нас ожидает новый приступ, – злорадствует гигантский краб.

– Если что, сам понесешь ему пакеты, теперь твоя очередь. С меня хватит.

– Вот черт, я бы с превеликим удовольствием, – сокрушается Орфу, – да только боюсь, коридоры в людском пассажирском отсеке окажутся для меня тесноваты.

– Погоди, – перебивает его Манмут. – Лучше послушай.

– Ты любишь игры, сын Дуэйна?

– Игры? – переспрашивает ученый. – В каком смысле – игры?

– Ну, те, что устраивают под праздник или на похоронах, – поясняет Одиссей. – Я имею в виду забаву, которой мы усладили бы сердца, когда исчез Патрокл, если бы только Ахилл согласился признать любимого друга мертвым и позволил провести обряд как положено.

Помолчав с минуту, Хокенберри наконец произносит:

– Это ты сейчас про диски, копья и все в таком роде?

– Ага, – кивает Лаэртид. – Плюс колесничные гонки, бег взапуски, борьба и кулачный бой.

– Видел я ваши кулачные состязания – там, на берегу, перед черными кораблями, – почти без запинки выговаривает ученый. – Мужчины дрались, обмотав ладони ремнями сырой воловьей кожи.

Ахеец громко смеется.

– А чем же еще, сын Дуэйна? Прикажешь цеплять им на руки большие мягкие подушки?

Схолиаст пропускает вопрос мимо ушей.

– Тем летом на моих глазах Эпеос измолотил до крови дюжину человек, переломал им ребра и сокрушил челюсти. Он принимал каждый вызов, боролся чуть ли не с полудня и закончил уже после восхода месяца.

Одиссей ухмыляется.

– Я помню те состязания. Соперников было не счесть, но сын Панопея превзошел искусством и лучших.

– Двое скончались.

Пожав плечами, грек отпивает еще вина.

– Эвриала, потомка Мекестия, третьего вождя аргосцев, снаряжал на битву и ободрял дружеской речью, сердечно желая победы, сам Диомед. Это он заставлял парня бегать каждое утро перед восходом солнца и укреплять кулаки, ударяя по тушам закланных мясниками степных волов, но все без толку. Эпеос вырубил Мекестида всего за двенадцать подходов. Так что пришлось Тидиду тащить бедолагу, волочащего ноги по праху, с поприща в стан на себе. Впрочем, боец оклемался за ночь и вернулся на игрища. В следующий раз не будет считать ворон, осел.

– «Грязная штука этот бокс, – декламирует Хокенберри. – Стоит задержаться в нем подольше, и вот уже на ваших плечах не голова, а концертный зал, где беспрестанно играют китайскую музыку».

Лаэртид разражается хохотом.

– Забавно. Кто это сказал?

– Один мудрец по имени Джимми Кэннон. [33]

– Между прочим, «китайская музыка» – это какая? – все еще хихикая, интересуется грек. – И я не совсем понял, что такое «концертный зал».

– Проехали, – отвечает ученый. – А знаешь, за время долгой троянской осады я не припомню, чтобы ваш чемпион по борьбе хоть раз отличился в поединке на поле сечи, в честной aristeia. [34]

– Это верно, – не спорит супруг Пенелопы. – Эпеос и сам признает себя не лучшим средь воинов. Дескать, «смертному в каждом деянии быть невозможно отличным». Некоторым хватает мужества встретить соперника с пустыми кулаками, но не проткнуть живот врага наточенным копьем и с силой вырвать наконечник, выпустив чьи-то кишки прямо в грязь, точно рыбью требуху.

– Тебе-то все по плечу, – ровным голосом произносит Хокенберри.

– О да. – Ахеец довольно смеется. – Такова уж воля богов. Я из тех, кого Громовержец обрек от юных лет и до седин играть по жестоким правилам войны до последней капли крови, пока не ляжем костьми в сырую землю.

– А наш Одиссей – тот еще оптимист, – комментирует Орфу.

– Реалист, – поправляет его европеец.

– Кстати об игрищах, – говорит схолиаст. – Я видел, как ты тягался на кулаках. И выходил победителем. Как побеждал всех ногами, бегая взапуски.

– Твоя правда, – соглашается сын Лаэрта. – Как-то раз я получил в награду двоедонный кубок, тогда как сам Аякс обошелся тучным волом. Благодарение Афине: подсобила, опрокинула верзилу перед самой чертой, вот я и стал первым. Так ведь мы с Аяксом еще и боролись! Я ему пяткой в подколенок, ноги подшиб, да и навзничь. Этот силач-недоумок опомниться не успел, как опрокинулся.

– Ну и что, это сделало тебя лучше? – осведомляется Хокенберри.

– А то как же! – рокочет грек. – Во что превратился бы этот мир без агона, без веселых состязаний? Должны же люди видеть, кто из них лучший, ибо и двух идеально похожих вещей не найдется на свете? Как иначе узнать, где воплощенное совершенство, а где лишь жалкое лицемерие? А ты, в каких играх ты преуспел, сын Дуэйна?

– На первом курсе я пробовал заниматься бегом, – признается ученый. – Но меня не приняли в команду.