Но по ночам… Он был напуган тем, что весь остаток жизни по ночам его будут преследовать кошмарные сны, наполненные непостижимыми для его разума вещами. Его самоуверенность и храбрость были самыми ценными качествами, которые он получил от жизни, и поэтому Петр Кочевиков всегда мог сделать попытку там, где любой другой проявил бы нерешительность. Для человека, который знал лишь науку об удаче, доставшуюся ему в наследство от отца, сам факт существования чего-то неизвестного и невероятного, возникающего почти в каждой жизненной ситуации, было ужасным откровением.

Кто-то мог или слепо не принимать эти обстоятельства в расчет, так чаще всего поступали дураки, или же со знанием дела постараться разобраться в них, если это не требовало больших затрат времени.

Конечно, он мог уйти из этих лесов. И он вполне мог обойтись тем, что годами мог приглядываться к многочисленным женщинам в Киеве и даже не пытаться сравнивать их с неземной красотой Ивешки. И если сложить его таланты, унаследованные от родителя, с сашиными весьма странными способностями, то, как он и рассчитал, они вдвоем могли бы организовать себе вполне беспечную жизнь в том мире, где их окружали обычные люди и обычные заботы.

Но теперь он всегда будет знать, что есть и другие правила, и в один прекрасный момент они могут вторгнуться в его жизнь и нарушить то равновесие, которое он так хорошо просчитал.

Такая возможность может подстерегать его где угодно, даже в Киеве, особенно пока рядом с ним будет находиться Саша Мисаров. Такое могло произойти даже в Воджводе, и если с ним ничего подобного не случилось там, так это лишь благодаря случайности. А ведь любой из местных колдунов вполне мог…

Нет, нет. Он не хотел даже думать об этом. Никакого колдовства в смерти Юришева не могло быть, и ничто, кроме собственной глупости, не вовлекло его в эту историю.

Если только… Если только Саша, конюх из «Петушка», имел очень жгучее желание избежать своей участи, или найти друга, или проверить собственные возможности…

Или он мог однажды пожелать, чтобы настоящий колдун в один прекрасный день взялся учить его, как управлять таким смертоносным даром…

Кто знает? Бог мой, может быть, и сам Ууламетс страстно желал… желал, чтобы кто-то, похожий на Сашу, помогал ему. Кто вообще мог говорить о какой-либо безопасности в этом мире, где любой колдун мог одним движением пальца уничтожить любое равновесие через время и через расстоянье?

Поэтому он хотел, черт возьми, понять, во что был вовлечен, прежде чем покинет это место, чтобы с полной ясностью представить себе, должен ли он в любом случае покинуть его или же у него есть свобода выбора: уйти или остаться.

На утро Ивешка проснулась раньше всех: Саша услышал постукивание ложки, а когда поднял голову, то увидел, что она что-то смешивает в большом котле. Петр, тихо лежащий рядом с ним, все еще спал, и Ивешка улыбнулась и руками показала Саше, что он может лечь и спать еще.

Ему, и на самом деле, не хотелось говорить с ней, пока другие все еще спали, во всяком случае это прежде всего касалось Ууламетса. Он посчитал, что будет гораздо безопаснее, если он воспользуется всеми преимуществами, которые предоставляет сон, и немедленно нырнул под одеяло, поскорее укрыться от утренней прохлады, и закрыл глаза.

Казалось, что прошел лишь один миг, когда он вновь проснулся, ощутив запах печеного теста: сквозь ножки стола и лавки он видел, что над раскаленными углями возвышался трехногий таган, на котором стояла сковорода. Ивешка переворачивала пирожки, разговаривая в то же время с отцом, который в этот момент встал и уже одевался, сокрушаясь на ту тему, что она, определенно, потеряла вкус настоящей еды.

Этот разговор направил сашины мысли в направлении того, каким образом русалки поддерживают себя, или какой мог быть аппетит именно у той, которая была сейчас перед ним.

Но он решил, что не стоит прикидываться спящим, поднялся, и начал будить Петра.

— А вот и наши лежебоки, — достаточно весело приветствовал их Ууламетс, хотя Петр и пробормотал едва слышно себе под нос, что он должен был бы поваляться и еще, после того как вчера тащил старика домой на себе.

— Это наши молодые друзья, — сказал Ууламетс и, взяв свою дочь за руку, представил всех друг другу, стараясь называть полными именами. Такое внимание ввело в смущение Сашу: на его памяти еще ни разу никто никому не представлял его, хотя, почти каждый, кто заходил в «Петушок», разумеется знал его. Никого никогда не интересовало, что конюх тоже может иметь имя. Он едва соображал, что следует ему делать в этой необычной для него ситуации, и все, на что он оказался способен, это поднять глаза на девушку и залиться краской. Он чувствовал, как пылает его лицо, и не имел никаких сомнений относительно его цвета. Петр же, в свою очередь, изящно поклонился и сказал, что никогда еще не видел такой красоты, даже среди знаменитых красавиц Воджвод.

Ивешка была явно польщена его словами, она даже зарумянилась в свою очередь, но тут же всплеснула руками, вспомнив про пирожки, быстро подхватила сковороду с огня и выложила их на приготовленное блюдо.

— Они не подгорели, — сказала она с легким вздохом облегчения. — А теперь скорее, скорее всем умываться, а я буду готовить чай.

Это были чудесные пирожки, гораздо вкуснее, чем пекла тетка Иленка, подумал Саша. На каждого приходилось по два, с начинкой из сушеных кисловатых ягод, которых он так и не нашел в многочисленных кувшинах, хранившихся в подвале у Ууламетса, и вскоре на столе уже не осталось ни крошки. Ууламетс заметил, что такие же пирожки бывало пекла мать Ивешки, и девушка улыбнулась, положив ладонь на руку отца, который сидел рядом с ней.