— Так мы собираемся что-то предпринять? — спросил Петр.

— Прежде всего, избежать беды, черт бы тебя побрал. Почему ты не поддерживаешь компанию с моей дочерью?

Петр открыл было рот, чтобы ответить ему, но в этот момент Саша попытался уберечь его, дернув за рукав, давая ему по крайней мере возможность найти более подходящую для ответа причину.

— У него нет никакого чувства, — сказал он Саше и с раздражением махнул рукой в сторону Ууламетса. — Неужели и ты согласен кончить жизнь вот таким образом? Пусть убирается к черту. Он сводит меня с ума. Прошу тебя, оставь меня в покое и прекрати, пожалуйста, управлять своими желаниями. Ты можешь это сделать?

— Но я не могу оставить без своего внимания происходящее вокруг нас. Ведь может случиться все, что угодно… — сказал Саша и углубился в себя с отрешенным видом.

О чем он думал? Может, про Ууламетса и его дочь? Кто знает?

Петр вздохнул, сложил руки и покачал головой, уставившись в землю, чувствуя себя немного лучше. Черт, а не мальчишка!

Он поднял кувшин и остановился, испытывая двойственное чувство к его содержимому: он хотел и в то же время не хотел выпить. Нет, черт бы их всех побрал, он точно хотел, явно подозревая, что это Саша настраивал его желание против выпивки, и все смешавшиеся ощущения сводили его с ума.

Так он стоял на краю освещенного костром пространства, пристально вглядываясь в темноту леса, в ту его часть, где находилась Ивешка, и некоторое время не испытывал ничего, кроме желания дать передышку своей разбитой голове и не иметь никаких претензий ни от Саши, ни от Ууламетса, ни от Ивешки, ни от этой проклятой птицы или от кого-нибудь еще.

Он решил, что находится на грани утраты всех своих сил. Ивешка действительно не имела никаких иллюзий относительно его способностей. Он сам был абсолютно уверен, что Саша ничего не терял, а мнение о нем старика нисколько не изменилось с самого начала.

Малыш выпрыгнул словно из воздуха, прямо у него под ногами, серый мохнатый шар с очень внимательными черными глазами и блестящим мокрым носом.

Его сердце едва вздрогнуло: таким бесчувственным он стал теперь к подобным вещам. Он оглянулся на черный шар, который сейчас был величиной с кошку, и тот присел, выжидательно глядя на него, облизывая свои, похожие на человеческие, губы и тяжело дыша, как собака.

И тогда Петр вспомнил, чего тот хотел. Он наклонил кувшин, черный шар открыл свой рот и очень ловко заглотил свою порцию, обхватив для верности передними лапами его ногу.

Он искоса взглянул на него, но следующий глоток оставил за собой. Рука по-прежнему болела, и теперь он уже не знал, какая из полученных ран была тому причиной. Он сжал руку в кулак и взглянул на нее, как бы пытаясь убедить себя, не теряя надежды, что причиной этой боли была именно последняя из них. Но он ощущал знакомый холодок, сопровождавший эту боль, словно кто-то резал его руку острым куском льда. Боль ощущалась с тыльной стороны ладони, и ему это очень не нравилось.

Это ощущение еще больше пугало его, когда он вглядывался в лесную даль.

Так значит, это исходило все-таки оттуда. В этом не было ничего нового, и меньше всего для него, и от этого он чувствовал себя обреченным, а его мрачное настроение не проходило. Но он упрямо продолжал все так же стоять, напоминая себе, что ему удавалось справляться с этим до сих пор, и размышляя о том, что, может быть, если он мог бы обнаружить источник этих злоключений в пределах своей досягаемости, то мог оказать всем большую услугу. Затем с каким-то оцепенением, вызванным чувством досады, он вспомнил про меч, лежащий около пенька по другую сторону костра, которым он, на самом деле, немедленно должен был бы воспользоваться в виду надвигающейся угрозы…

Он сделал шаг назад, и словно ступил в вязкую грязь. Следующий было сделать еще труднее: он с напряжением думал о том, почему он вообще решил пойти к пеньку, и последняя мысль, с безнадежностью промелькнувшая, у него заключала в себе лишь страх перед чем-то, окружающим их, и необходимость предупредить об этом Сашу.

Но Ивешка настаивала, он чувствовал и это, чтобы поговорить с ним о чем-то, а в результате и то, и другое только еще больше запутывало его. Он остановился, окончательно позабыв, куда и зачем собирался идти, что собирался сказать, кроме ощущения, что Ивешка опьяняла и дурманила его рассудок…

Около его ноги что-то рычало и дергало за сапог. Он завопил, сделал полуоборота, чтобы сохранить равновесие и зашатался, в тот момент, когда Малыш, продолжая рычать, свалил его с ног, в одно мгновенье становясь размером с доброго волка или даже медведя, когда он оказался стоящим над ним. Он пронзительно закричал, пытаясь выбраться из-под него, и почувствовал, как что-то ухватило его за ногу, причиняя боль, а Малыш с рычаньем переступил через него и бросился в этом направлении.

— Ну, хватит! — сказал Ууламетс, и Петр выполз на твердую землю, поглядывая назад, на опушку леса. Ворон пронзительно каркал, Малыш исчез в лесной чаще. — Иди сюда! — приказал Ууламетс, и что-то пронеслось сквозь лес, слегка раскачивая освещенные отблесками костра макушки кустов.