— Но как ты посмел сделать нечто подобное? — воскликнул с негодованием Петр, уворачиваясь от веток, которые Саша раздвигал в стороны при движении, и спотыкаясь о корни и кусты, попадавшие под ноги. Он припомнил, что ошибки, присущие еще не оформившимся сашиным способностям к колдовству, сгребали в одну кучу все, в чем ни один взрослый мужчина не хотел бы довериться ни пятнадцатилетнему мальчику, ни шестнадцатилетней девочке… особенно если это были Саша и Ивешка. — Ты не можешь знать, о чем я думаю! Ты не можешь вытаскивать наружу мысли и чувства, хранящиеся в моей собственной памяти!

— А я и не делаю этого, — сказал Саша. — Я не собираюсь читать твои мысли, я всего лишь выставляю свои желания ко всему, что окружает меня. Вот и все. А окружающее меняется так, как оно должно меняться.

— Проклятье!

— Я знаю это. Я знаю, что ты злишься на меня. Но я не обращаю на это внимания до тех пор, пока это помогает удержать тебя от очередной глупости. Я очень сожалею, Петр.

— О чем? — сказал он, глядя в сашину спину, и оттолкнул наклоненную в его сторону ветку… Втянутый в эту бесконечную путаницу хитросплетений колдовства, он, взрослый человек, метался словно в бреду между двумя детьми, будто его собственные сокровенные чувства абсолютно ничего не значили. — О чем ты сожалеешь?

Но мальчик лишь пытался сохранить ему жизнь. Вполне очевидно, что он хорошо знал, что делал, когда объединялся с Ивешкой во всем, что бы ни происходило, что должно было заставить его пересмотреть сложившееся мнение о ней.

— Боже мой, — воскликнул Петр, — скажи мне, есть ли хоть кто-нибудь, кто никогда не врет!

— Я не вру, — коротко бросил Саша через плечо, из переплетенной ветками темноты. — Ты знаешь, что я не вру, Петр Ильич.

Тяжелый переход с утра до самого вечера и новое путешествие в середине ночи утомили их, городских жителей, и без Ивешки в роли лесного проводника им не удалось бы далеко уйти…

— Черт возьми, разве ты не мог бы провести нас через этот лес с помощью какого-нибудь волшебства? — воскликнул Петр, которого до сих пор не оставляло чувство преследовавшей их опасности: Саша шел прямо к кусту боярышника, и это направление резко отличалось от того, в котором следовала Ивешка. Петр был уверен, что она была достаточно реальной, чтобы он смог заметить ее.

— У меня на уме кое-что другое, — сказал Саша.

— Но ведь так мы можем потерять ее! — запротестовал Петр.

— Нет, не должны, — сказал Саша своим раздражавшим Петра недавно приобретенным загадочным тоном. Но, тем не менее, они часто плутали обходя густые заросли. Переплетенные ветки заставляли их часто отходить назад, били по боками и утыкались в лицо, и в результате они значительно отклонились от того направления, которое, как считал Петр, было правильным. Петр все время чувствовал боль в руке, его ноги были стерты до кровавых мозолей, на лбу горела царапина от большой ветки, а внутри он чувствовал тошноту.

Но хуже всего было то, что он неожиданно потерял чувство преследовавшей их опасности и не с полной уверенностью мог сказать, где именно в данный момент находится Ивешка. Видимо ее расстроенное сознание запутывало и его, заставляя всякий раз оступаться и задевать за ветки, в результате чего он только еще больше раздражался и становился более неуверенным в себе.

— Оно исчезло, — пробормотал он в сашину спину, когда они продолжали упорно продираться сквозь чащу, — оно перестало действовать… Саша, ты все еще чувствуешь что-нибудь сзади нас?

— Я потерял эти ощущения, — сказал Саша. — И мне это очень не нравится.

— Не нравится! Не нравится… Боже мой, но кто же поможет нам идти быстрее.

— Я делаю все, что в моих силах.

— Может быть, оно обманывало нас все время? А может быть, это делала она?

Сомненья пришли к нему неожиданно, но, как всегда, с опозданием. Он не имел представления, каков был, на самом деле, источник преследовавших их ощущений…

Но хотел знать.

— Ради Бога, в следующий раз пожелай, чтобы я смог узнать, что это именно ты заставляешь меня думать о чем-то. Как ты думаешь, удастся это тебе?

— Успокойся, я не делаю сейчас ничего подобного, — сказал Саша.

— А как я могу убедиться в этом?

— Просто поверь мне… И прекрати ругать меня!

Мальчик, которому он пытался выговорить свои обиды, казалось, никогда не имел собственных глубоких чувств, или их похитила у него Ивешка, если только Петр понял что-то в происходившем вокруг него. Он был смущен и признавал себя дураком в своих самых сокровенных мыслях, и ненавидел их обоих, кроме тех моментов, когда хотел близости с ней всем своим сердцем, или тех, когда он предполагал, что намерения, которые побуждали ее к действию на самом деле, принадлежали Саше, и, следовательно, все ее действия были абсолютно добропорядочными, такими же безопасными, как и у Саши, который был готов проклинать самого себя за чужие ошибки. А Ивешка, черт бы ее побрал, как никто, заслужила проклятья за сложившуюся ситуацию.