Аласдэр закрыл глаза. В голове было пусто. Он ничего не чувствовал, кроме боли. Но постепенно память к нему вернулась, и он в отчаянии и страхе застонал. Они похитили Эмму!

— Сломана пара ребер. — Рукой знатока Сэм провел по бокам Аласдэра. — Шея цела. — Он уселся на корточки и объявил: — Могло быть хуже. Намного хуже.

Аласдэр постарался найти в этом утешение, но не смог. От отчаяния и боли захотелось умереть.

— Сэр, мы стянем ребра, — предложил Джемми. — С ними больше ничего не поделаешь. — Он говорил как человек, который за долгую карьеру жокея сам сломал не одно ребро. — Синяки что надо. Должно быть, чертовски болят.

— Само собой, приятель. — Аласдэр удивился, что сумел выговорить это так бесстрастно, попытался сесть, но у него тут же потемнело в глазах. Когда он пришел в себя, то понял, что Джемми стягивает ему ребра разодранной на полосы простыней.

— Сэм пошел раздобыть арнику. И еще сказал, что припарки из просвирняка лучше. Но где его сейчас возьмешь? Купим днем у аптекаря. — Грум отодвинулся, оценивая свою работу, потом подхватил господина за плечи. — Ну-ка, сэр, попробуйте, сможете сесть?

Аласдэр попытался, оттолкнулся от пола, но боль в избитом теле заставила его вскрикнуть, и Джемми пришлось самому поднять хозяина.

Усилие измотало молодого человека, и он привалился к стене — глаза закрыты, дыхание вырывается судорожными, натужными толчками.

— И еще настойка опиума, — объявил Сэм, появляясь со старой кожаной сумкой. — Хороший глоток — и долгий сон обеспечен, сэр.

— Сэм что-то вроде лошадиного доктора, — объяснил Джемми и отступил в сторону, давая приятелю подойти к Аласдэру.

— Тогда пусть делает все, на что способен, — приказал тот. — Но с опиумом придется подождать. Оседлай Феникса и еще двух лошадей из здешней конюшни — покрепче и побыстрее.

— Нет, сэр, вам нельзя в седло! — ужаснулся Джемми.

— Вы поразительно нелюбопытны: даже не пытаетесь узнать, почему я оказался в таком жалком положении. — Аласдэр обратился к привычному насмешливому тону, пытаясь таким образом прогнать охватившую его панику.

— Да, сэр, но у нас не было возможности, — с обидой стал оправдываться грум. — Мы все время были заняты.

— Да… да… — Аласдэр примирительно махнул рукой. — Леди Эмма похищена. — Он закрыл глаза, стараясь избавиться от боли и страха. Если позволить отчаянию собой овладеть, то лишишься остатков силы и воли. — У нас очень мало времени, чтобы ее вернуть, пока… — Молодой человек мотнул головой: он не должен думать о том, что могло произойти.

— Может, это она была в той карете? — предположил Джемми.

Туман в голове Аласдэра начал рассеиваться. Его глаза впервые посмотрели осмысленно.

— Какой карете?

— Той, о которой мы пришли рассказать. — И Джемми сообщил о том, что видел его приятель.

Аласдэр слушал, и в его душе затеплилась первая искорка надежды. Теперь они знали, за кем гнаться и куда скакать. У них появился шанс. Дени не рассчитывал, что избитый человек оправится до утра. А может быть, и позже, когда его обнаружат слуги с постоялого двора. К тому времени беглецы окажутся далеко и будут въезжать в темный хаос лондонского предместья, где Эмму нетрудно спрятать и втайне держать.

— Ну вот, сэр, все, на что я способен. — Сэм поднялся и заботливо оглядел своего пациента. — Сомневаюсь, что вы способны сидеть в седле.

— Должен. Помоги мне подняться. — Аласдэр вдохнул и собрал все свои силы. И от этого грудь пронзила режущая боль.

Джемми и Сэм взяли его под руки и помогли встать. Голова Аласдэра поникла — тьма снова грозила затуманить глаза, но он поборол слабость. Молодой человек дышал с трудом, стараясь не делать глубоких вдохов.

— Сэм, поди позаботься о лошадях. Джемми, помоги мне одеться.

— Примите немного опиума, — предложил Джемми. — Чтобы встряхнуться, а не заснуть.

— Жокеи так всегда поступают, — сказал свое слово Сэм. — Он поможет.

Молодой человек решил, что стоит воспользоваться советом жокея и его приятеля с лицом, переломанным, как у профессионального боксера. И проглотил отмеренную Сэмом дозу.

Даже с помощью Джемми одевание показалось настолько болезненным, что Аласдэр удивился, как оно раньше так легко ему удавалось. Но голова быстро прояснялась, а боль становилась привычной и не мешала действовать и думать.