Посланец поморщился, — ему не понравилось, что казаки при имени царя не стали на колени…

Все было готово к отбытию. Казаки быстро нарядились в шубы. Ишбердей остался в малице. Среди могучих, плечистых казаков он казался отроком. На безбородом лице князьца светилась добродушная улыбка:

— И мой скажет свое слово русскому царю. Наш манси не хочет Кучума. Ой, не холос, шибко не холос хан…

В просторном возке уложены дары сибирцев. Казаки завалились в расписные сани. Важные, в толстых шубах, бородатые, они весело поглядывали по сторонам: «Эй, сторонись, Сибирь мчит!».

По всем улицам и площадям тьма тьмущая народу.

Над городом звон плывет, благовестят во всех соборах и церквах. Несмолкаемый шум стоит по всей дороге. Ямщики развернулись, стегнули серых гривачей и пронзительно засвистали:

— Эх, пошли-понесли! Ух, ты!

Следом закрутилась метель. Вымахнули на Красную площадь. У Спасской башни в ряд выстроились конные в черных кафтанах. Лошади под ними горячие, нетерпеливые, — грызли удила, с которых желтыми клочьями падала пена. Иванко взглянул оком знатока и обомлел: «Вот так кони! Шеи дугой, ноги-струны. На таком звере только по степи ветром мчись!».

Тут же, как откормленные гусаки, по снегу топтались бояре в широких парчевых шубах и в высоких горлатных шапках.

Ямщики разом осадили коней. Ишбердей высунулся из саней и голосисто крикнул:

— Эй-ла, чего стал, гони еще!..

— Это кто же? — пробасил дородный стрелец.

— Сибирец. Князь! — с важностью ответил казак.

— Гляди ж ты, диво какое!

К Иванке Кольцо подошел дьяк Посольского приказа и поклонился:

— Отсель до царских покоев пешим положено идти!

Казаки покорно вылезли из саней, легкой походкой двинулись за дьяком под темные своды Спасской башни, а позади народ во всю силу закричал:

— Слава сибирцам! Будь здрав, Ермак!

Вышли на кремлевскую площадь. Впереди дородный, румяный дьяк, за ним атаман Кольцо, за которым чинно следовали казаки. Озираясь и дивясь всему шел оробевший Ишбердей. С кремлевского холма открывалась вся Москва; над ней тянулись утренние сизые дымки, жаром сияли кресты, горели золоченые орлы и, уставив грозно жерла на запад, в ряд стояли пушки и единороги.

Дьяк шел важно, медленно, объявляя толпившимся у рундука служилым людям:

— К великому государю Сибирской земли послы…

— Братие! — возопил стоящий у рундука монах. — Сколько сильна Русь! Многие лета-а-а!

От этого львиного рыка топтавшийся рядом сухопарый аглицкий купец в испуге шарахнулся в сторону.

— Сибирь… Сибирь… Сибирь… — катилось по толпе словечко и чем-то заманчивым зажигало всех. Сердцем чуя необычное, что навсегда останется в памяти, шли, боясь расплеснуть великую радость, Иванко и казаки.

Жалко, что перед ними так скоро встали Красное крыльцо и высоченные, тяжелые расписные двери. На крыльце каменным идолищем стоял огромный человечище с черной, как смоль, бородищей-стрелецкий голова. На нем панцырь, новенький шлем, а при боку-тяжелый меч. Справа и слева застыл стрелецкий караул: молодец к молодцу, все в малиновых кафтанах.

Кольцо смело взошел на Красное крыльцо, за ним-остальные послы.

Дверь слегка приоткрылась и в щель просунулась рыжая голова дьяка:

— Эй, кто гамит в столь высоком месте?

— Казаки! — не смущаясь ответил Кольцо.

Сопровождавший дьяк взопрел от страха и шепотком подсказал:

— Не так, ответствуй по чину, как уговорено.

Тогда Иванко снял шапку, за ним сняли и остальные послы. Кольцо крепким, ядреным голосом продолжал:

— Сибирской земли послы до великого государя и царя Ивана Васильевича с добрыми вестями и челобитьем.

Двери широко распахнулись, и посольство вошло в полутемные сени. В них по обе стороны тоже стояли стрельцы. Тут уж стрелецкий голова подошел к Иванке, низко поклонился и предложил:

— Не обессудьте, великие послы, сабельки да пищали придется снять и тут оставить.

Казаки загалдели:

— Да нешто мы можем без воинского убора. Мы с ним Сибирь повоевали. Мы славу добыли!

Откуда ни возьмись важный боярин в горлатной шапке. Он умильно сузил и без того заплывшие жиром глаза, изрек:

— В царском месте шум не дозволен. Оружие сдать надлежит, таков непреложный обычай!

Внушительный голос боярина и его величавая дородность подействовали на казаков. Они сложили на лавку сабли, пищали, чеканы. Ишбердей, робко улыбаясь, тоже снял подаренную Ермаком саблю и, разведя руками, сказал: