— Батько, что молчишь? — выкрикнул один из казаков. — Рубить, так рубить с плеча!

Ермак презрительно скривил губы.

— Гляди, какой храбрый казак выискался! — насмешливо сказал он. — Да знешь ли, на кого пойдем? На своих, русских. Эх, Семен Аникиевич, — вздохнул он тяжело, — кажись, мы договаривались с тобой и племянничками — оберегать только рубежи. И в грамоте царской, которую ты зачитал мне, поведано, чтобы летом в стругах, а зимою по льду камскому мимо городков не пропускать безвестных. И дали мы воинское слово — боем встречать врагов из-за рубежа, а тут о своих речь идет…

— А ежели свои хуже супостата грабят! — наливаясь яростью, выкрикнул Строганов.

— Может ты сам в том повинен, — сурово стоял на своем Ермак. — Обидами и притеснениями довел смердов до того! Подумай, Семен Аникиевич, надо ли пускать меч там, где доброе слово и хорошее дело уладят все…

— Не до уговоров мне! Соли требует Русь, а они погубят дело. Казаки, надо идти! — переходя со злобного на упрашивающий тон, заговорил хозяин.

— Батько, хватит лясы точить! Айда за зипунами! — запальчиво выкрикнул Дударек.

— Тут не Дон, и не басурмане на варницах робят, — свои русские люди, похолопленные. Остудись, казак! — сурово сказал Ермак.

Семен Аникиевич не сдавался:

— Гулебщики, — взывал он, — соль потребна всем: и боярину, и холопу…

— На Руси не всякий холоп соль в еду кладет! — сердито перебил Матвей Мещеряк.

Строганов нахмурился и выкрикнул:

— То на Руси, а у меня и зверь сыт солью! Братики, братики, выручайте, сожгут варницы.

— Батько, и впрямь то будет. Нельзя того допустить! — сказал Иванко Кольцо. — Пойдем дружиной, страху напустим. А там видно будет, кто правый, кто виноватый!

Ермак хмуро ответил:

— Как решит круг, так и будет!

— Идем, батько! Засиделись тут! — закричали казаки. — На месте и рассудим. Ты, хозяин, ставь отвального. Погладь дорожку.

Ермак молчал. Видя его нерешительность, Семен Аникиевич взвыл:

— Атамане, атамане, не о себе пекусь — о Руси. Охх! — он схватился за сердце и посинел.

Ермак сумрачно глянул на него: «Стар пес, а жадина! Для кого хапает, кровь человечью сосет, когда сам у смертного порога?»

Строганов запекшимися губами просил:

— Не утихомирите их, будет смута и душегубство в этом краю. А народы рядом незамиренные: придут и пожгут варницы, и все. Мужиков побьют, баб в полон уведут. И то учтите, братцы, — людишки у меня схожие с разных мест и беспокойные шибко, не прижмешь их, наделают много дурна!.. Атамане!..

Казаки гудели пчелиным роем:

— Батько, веди! А то порешим друг дружку с тоски. Гей-гуляй!

— Жиром тут обросли и чревом на дьякона ноне стали похожи! Пора и погулять! — загремел басом казак Кольцо.

— Веди… Идем…

— Коли разожглись, пусть будет так, как велит товариство! — угрюмо ответил Ермак и наказал: — Айда, собираться в дорожку!..

Не глядя на Строганова, атаман вышел из избы. Осиянный солнцем Орел-городок лежал на горе, обласканный теплом. Внизу текла Кама — широкая, бесконечная красавица река.

— Эх, милая, куда занесла казака! — тяжко вздохнул Ермак и загляделся на реку, над которой плыли нежные облака. И под ними каждую минуту Кама казалась новой, — то манила под солнышком невиданным простором и сочной зеленью берегов, то в густой тени, с нависшими над водой скалами становилась таинственной и грозной: то ласковая и родная, то чужая и неприветливая, когда из набежавшей тучи брызгал дождь.

Повеяло холодком от прозрачной волны, убегавшей по камскому простору. По гальке, обдирая ноги, вдоль берега бурлаки в лямке тянули огромную баржу, груженную солью. Оборванные, опаленные солнцем, истомленные, они шли, наваливаясь грудью на лямку, и пели тягучую горестную песню. Впереди шли три широкогрудых богатыря с взлохмаченными бородами, пот струился по бронзовым лицам; но такой мощью и силой веяло от их мускулистых тел, что казалось — дай им палицы в руки, они побьют и погромят все. Но они, как быки, тяжело и покорно шли в своем ярме. Позади их, заплетаясь ногами, шел исхудалый, желтоликий чахоточный старик, а рядом с ним — хрупкий, беловолосый мальчонка. Обоим лямка была не под силу.

На дороге из-за бугра показалась странница с котомкой за плечами. Лицо знакомое, чуть загорелое.

— Алена! — признал Ермак и хотел уйти, но вековуша была уже рядом. Ее большие добрые глаза сегодня смотрели встревоженно, но губы улыбались:

— Тебя мне и надо, Васенька!

Ермак опустил глаза и спросил:

— Что тебе надо, Аленушка?

— Спешила, батюшка, с Усолья, шибко спешила. Неужто пойдешь на своих горюнов?

— Опоздала, Аленушка, — тихо обронил Ермак. — Как и робить, сам не знаю! — признался он.