— А где Фло? Дематериализовалась?

— Ого, какие мы слова знаем! В школе учился, да?

— И ты тоже. Я обратил внимание, сколько внизу книг.

— Я не особенный читатель. В здешних школах принято все зубрить на память. Не выучишь наизусть — получишь линейкой. Меня били постоянно. Так что я все страны помню, назови любую, я скажу, где она находится. И еще я знаю сто слов по-французски и пятьдесят по-немецки. А ты меня научишь по-ашанти.

— Думаешь, я стану тебя учить?

— Уверена. И танцевать, как они, тоже.

Блэар улыбнулся: из всех известных ему англичанок почему-то только Розу он мог представить себе в шитых золотом одеяниях и с золотыми браслетами на руках.

— Смеешься, — обиделась она.

— Не над тобой. Мне просто понравилась идея. Скажи, а ты знала того человека, который чуть было не утонул вчера? Силкока?

— «Кого мне только повидать не довелось». Но человека по имени Силкок среди них не было точно. — Блэар никогда еще не слышал от Розы более ясно выраженного, определенного отрицания, и он почувствовал облегчение. — Расскажи мне о вчерашнем празднике. Присутствовали все Хэнни, Роуленды, и даже показывали пару убийственно жутких лап огромной обезьяны, как я слышала, да?

— Убийственно жуткими были не обезьяна и не ее лапы. Стоило бы показать лапы тех ливерпульских судовладельцев, что сперва нажили себе состояния на работорговле, а теперь посылают в Африку роулендов, чтобы те палили там во все живое, а заодно и несли Слово Божие. На этом празднике все мужчины выглядели как на похоронах — в память той бедной гориллы, наверное. А на каждой из женщин было по сотне ярдов шелка, но ни одна из них по красоте с тобой не сравнится.

— Ну, на мне-то ничего нет.

— Золотая цепочка тебе бы подошла.

— Ничего более приятного ты мне еще не говорил.

— Если когда-нибудь попаду снова в Африку, я тебе пришлю.

— А это еще приятнее слышать. — Каким-то образом Розе удавалось принимать такие позы, что начинало казаться, будто удовольствие выражало все ее тело. «У Розы могли бы поучиться целые гаремы», — подумал Блэар. — С начальником нашей полиции Муном вы, как я понимаю, не друзья.

— Не совсем.

— Я бы тебе и дотронуться до себя не дала, если бы вы с ним дружили. Ужасный он человек, правда, как какая-нибудь страшная маска? Говорят, у него на ногах под брюками железные щитки для защиты от шахтерских клогов. Интересно, снимает он их, когда ложится спать? Он тебе говорил что-нибудь о шахтерках?

— Что они угроза стране.

— Сам он и преподобный Чабб — вот кто угроза. Думают, будто им доверено охранять ворота на небо и в ад. Хотят, чтобы мы ползали перед ними на коленях ради их милостей, а они будут решать, кинуть нам пару крошек или наказать и дать только одну. Говорят, что мы должны молиться коленопреклоненными, а на самом деле просто хотят поставить нас на колени. Плохо, что и профсоюз заодно с ними. Полагают, стоит им выкурить женщин с угольных отвалов, и зарплата сразу удвоится. Да если рабочий класс будет состоять из одних мужиков, ему же самому будет хуже! Они меня спрашивают: «Роза, неужели вы не хотите иметь дом, детей?» Я отвечаю: «Если все это можно иметь без грязного, вонючего мужика в придачу — да, хочу!» И пусть их неистовствуют по поводу моих штанов. Я и голой попой могу перед ними потрясти, лишь бы позлить их как следует!

— Правда можешь?

— Ну, тогда меня наверняка запрут в психушку, как ненормальную. И Мун лично проглотит ключ.

— А откуда тебе известно о моих отношениях с Муном?

— У тебя свои доносчики, у меня свои. А теперь проверим, врал ты или нет. — Она положила свою ногу на ногу Блэара. — Ты говорил, что с места не смог бы сдвинуться.

Свет лампы отражался у нее в глазах, и от этого они казались золотистыми. У Блэара промелькнула мысль, что где-то в темноте его поджидают окованные медью клоги.

Она была почти девочкой, но, не обладая ни плотской массой, ни пресыщенностью, была способна предложить полное забвение, возможность сбросить с себя любую усталость и даже тяжесть собственного веса. Возникало ощущение, будто один из них был шлюпкой, а другой — веслами и, разогнавшись, они могли теперь делать более редкие, но глубокие и мощные гребки, круги от которых еще долго расходились по воде.

«Почему эти ощущения представляются мне вершиной мудрости, глубины и смысла? — подумал Блэар. — Чем-то куда более сложным и важным, нежели философия или медицина. Почему мы вообще устроены так, что нам непременно надо влезть человеку под кожу, и поглубже?» Кто из них двоих контролирует сейчас происходящее? Не сам Блэар, но и не она. Больше всего его пугало то, как удачно они подошли друг другу, даже в сугубо физическом смысле слова, неторопливо и неистово перемещаясь по постели, так что ни один, самый опытный исследователь-землепроходец не разобрался бы, кто из них где; руки Блэара оказались на спинке кровати, ноги упирались в решетку, дыхание становилось все учащеннее и тяжелее, тела их двигались все ритмичнее, сердце Блэара будто обвивал канат, с каждым движением захлестывающий его все туже и туже.

Но среди всех этих ощущений присутствовало и еще кое-что. «Действительно ли я разыскиваю Мэйпоула — или же просто следую за ним его путем», — спрашивал себя Блэар.

— А я останусь думать, с какими туземками ты развлекаешься, да? — проговорила Роза. — Я здесь заведу себе какого-нибудь волосатого шахтера. А тебя там окружат черные амазонки.

— Даже если и так, все мои мысли будут только о тебе.

Роза завернулась в простыню и соскочила с постели, сказав, что принесет им что-нибудь поесть.