Блэар отыскал Кендл-корт — цепочку синевато-серых шиферных крыш. Вся улица, все выстроившиеся вдоль нее террасой дома тоже принадлежали семейству Хэнни. Еще по дороге в гостиницу Блэар заглянул в контору и проверил: имя Мулине значилось в списке съемщиков с октября прошлого года. И каждую неделю Роза и Фло аккуратно выплачивали за квартиру сумму, вшестеро превосходившую их общий заработок.

Птицы откружились и теперь разлетались по своим голубятням. Ночь накрывала город серыми и черными клубами дыма и смога. Продавцы хозяйственных магазинов заносили внутрь выставлявшиеся днем на улицу тазы и корыта, лопаты, грабли и мотыги. Сборщики костей с ручными тележками обходили торговые ряды, расположенные позади городской ратуши. Мясники запирали ставни своих лавок.

Мэйпоул имел обыкновение перехватывать шахтерок на мосту Скольз, главном переходе, соединявшем шахтерский район с центром Уигана. Блэар решил воспользоваться той же тактикой, но только при помощи подзорной трубы. Ровно в шесть он выследил цепочку фигур в черных платьях с турнюрами, которая, извиваясь змеей, то пропадала из поля его зрения, то появлялась вновь уже в другом месте, пока не объявилась в конце концов на Уоллгейте и не направилась прямиком к расположенной под комнатой Блэара двери. «Не церковные активистки, а скорее собирающиеся на шабаш ведьмы», — подумал Блэар.

Картина стоящей на самой кромке обрыва Шарлотты продолжала преследовать его, отвлекая от наблюдений. Шарлотта пребывала тогда в таком отчаянии, что у Блэара даже зародилось к ней некоторое сочувствие; впрочем, теплилось оно недолго, Шарлотта почти сразу же растоптала его. Но тем лучше: Блэар предпочитал ничем не портить испытываемую к ней антипатию.

В семь часов под фонарями по мосту прошел Билл Джейксон. Он был один, двигался энергично и, несмотря на свои внушительные размеры, быстро исчез из поля зрения. Блэар поводил трубой в разные стороны и в конце концов обнаружил Джейксона в мясном ряду. Оттуда у Джейксона был прекрасный обзор и центрального, и бокового входов в гостиницу. Блэар оставил в комнате свет, чтобы Биллу было за чем наблюдать. Надежнее всего, конечно, было бы оставаться в номере. Но Блэар решил, что еще безопаснее в его положении как можно быстрее завершить расследование, найти Мэйпоула и уехать из Уигана насовсем.

Он сознавал, что в его рассуждениях есть слабое место. Такое решение означало балансирование на кромке обрыва, совсем как Шарлотта Хэнни.

Смоллбоун жил на узкой улице, наполовину провалившейся в заброшенные подземные выработки, из-за чего уцелевшие дома стояли покосившись, словно замершие в падении. Блэар постучал, изнутри ответили, и он вошел.

Хотя гостиная была не освещена, Блэар ощущал на себе пристальный взгляд миссис Смоллбоун, размноженный в портретах и фотографиях собраний общества трезвости; в маленькие рамки были вставлены круглые увеличительные стекла, усиливавшие впечатление от ее сурового, неумолимого взгляда. Чехлы из темного крепа закрывали кресла и стулья. Стол покрывала черная скатерть, напоминавшая юбку, отчего казалось, будто миссис Смоллбоун незримо присутствует в комнате. Проходя через гостиную, Блэар увидел фисгармонию и коснулся клавиш: слоновая кость. Интересно, где это в Уигане кладбище слонов? В воздухе висел густой, странно знакомый запах; казалось, будто на зубах вот-вот заскрипит песок.

Смоллбоун сидел за столом на кухне, как две капли воды похожей на кухни Мэри Джейксон и Розы Мулине — такое же маленькое помещение, где большую часть занимала массивная кухонная плита и где все тепло исходило только из ее топки, — с той лишь разницей, что кухня Смоллбоунов была превращена в нечто вроде мастерской по изготовлению бомб. Мотки бечевки вымачивались на плите в больших кастрюлях с селитрой. От стены к стене тянулись подвешенные на веревках для просушки связки готовых зарядов. На полу располагался источник запаха, показавшегося Блэару таким знакомым: здесь стояли небольшие открытые бочонки с порохом. Зерна его обильно усеивали стол и доски пола, казалось, пороховая пыль густо висит даже в воздухе кухни. На столе лежали пустые трубочки, свернутые из вощеной бумаги, стояли кофейная мельница и весы с похожими на толстые монетки плоскими гирьками. В сцене было нечто величественное, как будто это не Смоллбоун сидел в жалкой кухоньке шахтерского дома, а деловой магнат восседал среди огнедышащих домен и дымящих фабричных труб.

Если Смоллбоуна и встревожил приход неожиданного гостя, то он быстро справился с собой.

— Какой приятный сюрприз, — проговорил он. — Жаль, что миссис Смоллбоун нет дома. Она сегодня вечером занята. Каким-то очередным богоугодным делом, которые она так любит. То ли перевоспитывает падших женщин, то ли побивает их камнями. Одно могу сказать с полной уверенностью: она чувствует себя не меньше чем королевской наместницей на всем севере Англии.

— Можно? — Блэар стряхнул в таз дождевую воду со шляпы.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Смоллбоун. Похоже, он ожидал, что Блэар будет по меньшей мере искалечен.

— Хорошо.

— Да вы и выглядите хорошо. Такая противная погода, а мне, к сожалению, нечего вам предложить. Миссис Смоллбоун не оставила мне ничего, кроме хлеба и чая, чтобы было куда его макать. У нас ведь в доме придерживаются воздержания.

Блэар, прихвативший с собой из гостиницы бутылку бренди, выставил ее на стол:

— Ну, тогда я совершил ошибку.

Нос у Смоллбоуна задрожал и потянулся в сторону бутылки, словно отыскивающий воду корешок растения. Казалось, он способен учуять запах бренди даже через стекло.

— Вообще-то, наверное, после целого дня работы и длинного пути домой под проливным дождем я заслужил глоточек.

— Насколько я знаю, доктор Ливингстон, тот самый известный миссионер, всегда советовал пить от простуды красное вино.

— Ну, вот видите!

Смоллбоун наконец отыскал две чашки и теперь с интересом коллеги-химика наблюдал, как Блэар разливает по ним содержимое бутылки. Лицо шахтера было отмыто дочиста по самый воротник рубашки, как и выглядывавшие из манжет руки, белки глаз покраснели от профессиональной болезни шахтеров — постоянного раздражения угольной пылью. После первого же глотка глаза Смоллбоуна повлажнели, в их взгляде отразилось облегчение.