Шрифт:
15.5.2000.
1. Сырая говядина.
2. Козье молоко.
Позыв: 3.07. Нарастающее безумие выхода. Звуковой апокалипсис. Грозные оттенки кровавого. Внутреннее напряжение, молитва покаяния. Мускулы гладких форм. Имя: «Bodybuilder».
N.B. Если человек осознает себя автономной культурной единицей он должен поступать в соответствии со своими моральными принципами и неизменно идти на поводу очаровательных первобытных инстинктов но только с запредельной степенью самоочарования и самозабвения.
16.5.2000.
1. Кот в сметане.
2. Вода питьевая.
Позыв: серебристая стена ночи. Очень русский выход. Осознание бытия как необходимой и достаточной степени одиночества. Цвет многовекового мёда фараонов. Имя: «Полигон». Второе имя: «За великими реками встанет солнце и в утренней мгле с опаленными веками припаду я устало к земле».
N.B. Человек устает не от себя самого а от отношения к себе самому и очаровывающе-потрясающую роль в этом играют люди-зеркала.
17.5.2000.
1. Моя левая икра в томатном соусе.
2. Хлеб пшеничный.
Напитки:
водка, арманьяк, шампанское.
Необходимо правильно понимать идею прелестной самодостаточности. Позыв: «Полуночный разбойник». Выход: «Адекватная неоромантика». Цвет: «Сумрачная неоготика». Форма: «Асимметричный неоклассицизм». Звук: «Фольклорный неопозитивизм». Необходимо правильно дотянуться до счастья. Мешают пенис, тестикулы, три нижних ребра.
18.5.2000.
1. Салат из моего пениса.
2. Мои тестикулы в собственном соку.
3. Мои ребра на гриле.
Напитки:
моя моча.
Позыв: 24.00. Предбожественность выхода. Предбожественность звука. Предбожественность цвета. Предбожественность формы. Предбожественность имени: «ПРЕДБОЖЕСТВЕННЫЙ».
N.B. Завтра я стану Богом.
19.5.2000.
ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+A
Пепел
Антон Колбин сидел в своем просторном бело-серо-зеленом кабинете, жевал теплый тост, запивая минеральной водой, и перелистывал накопившиеся за неделю факсы.
На вид ему было лет сорок пять. Круглое, слегка припухлое лицо с узкими золотыми очками на широкой переносице было брезгливо-сосредоточенным.
На огромном буковом столе овальной формы стояли телефонный аппарат 1915 года, мраморная пепельница, две модели спортивных самолетов, яшмовый письменный прибор с календарем и ежедневником, стальные часы в форме качающегося круглого маятника и хаконива – миниатюрный японский садик в деревянном ящике. Здесь же лежали мобильный телефон, свежий номер «Коммерсанта», серебряный портсигар с золотой зажигалкой, толстая синяя ручка с золотым пером и иранские костяные четки.
На стенах висели две картины – «Воздушный парад в Тушино» Дейнеки и «Первая экспедиция на Сатурн» Соколова.
Белые шелковые шторы были подняты.
Вошла секретарша с чашкой кофе на подносе. И сразу же за ней ввалился толстый бритоголовый Гвишиани в черных широченных брюках, черной рубашке и желто-синем галстуке.
– Антон, я прочел. – Он положил на стол кожаную папку.
– Ну? – не отрываясь от чтения, дожевывал Колбин.
– Не знаю! – Гвишиани вскинул мясистые руки с золотым перстнем и хризолитовыми запонками, шлепнул себя по бедрам и прошаркал к окну.
– Чего ты не знаешь? – Колбин кинул бумаги на стол, взял чашку, отхлебнул.
Секретарша унесла тарелку и пустой стакан.
– Австрийцы приедут уже через неделю. Это раз, – заговорил Гвишиани, загибая пальцы и раздраженно глядя в окно. – Сборка нэ готова – это два. Баренбойм все навалил, бладь, на нас с Арнольдом, а сам засел в Вене – три!
– А четыре? – Колбин открыл портсигар, вынул тонкую сигарку, закурил.
– Антон, что я покажу австрийцам? – повернулся Гвишиани. – Мою валасатую, бладь, жопу?
– Отвезешь их во Внуково. Покажешь два пустых ангара. Жопу тоже можешь показать.
– Спасибо, дорогой…
– У нас пролонгация до шестого ноября, чего ты дергаешься? Свозим их в «Царскую охоту». Потом к Илонке.
– Пралангация! – Гвишиани покрутил в воздухе кистью правой руки. – Пралангация… Баренбойм нас откровенно кидает, а ты – пралангация!
– Прорвемся, Отар. – Колбин откинулся на спинку кресла, потянулся. – Скажи, что там за лажа с альбомом? Я уехал – конь не валялся, приехал – то же самое.